3. К определению Конституционного суда РФ от 4 февраля 1999 г. № 18-0 по жалобе граждан М. Б. Никольской и М. И. Сапронова на нарушение их прав отдельными положениями Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности»#

В мае 1998 г. в Конституционный суд обратились граждане М. Б. Никольская и М. И. Сапронов с жалобой о проверке конституционности ряда положений Закона «Об оперативно-розыскной деятельности».

В жалобе они указали, что, как им стало известно из возбужденного впоследствии уголовного дела, в 1993–1994 гг. в отношении них органы безопасности проводили оперативные мероприятия, включая прослушивание телефонных переговоров, наблюдение с использованием аудио- и видеозаписи, с проникновением в жилище. Полученные таким путем аудиозаписи были частично приобщены к уголовному делу по обвинению Сапронова и др. о взяточничестве в качестве вещественных доказательств. В отношении Никольской уголовное дело было прекращено.

Заявители полагают, что оспариваемые им положения Закона нарушают их конституционные права на неприкосновенность жилища, тайну частной жизни, право на судебную защиту и пр. Так, по их мнению, Закон не содержит гарантий против необоснованного, произвольного ограничения прав, ограничивает судебный контроль за проведением оперативных мероприятий, допускает использование не поддающихся проверке материалов оперативно-разыскной деятельности в качестве доказательств по уголовному делу.

4 февраля 1999 г. на пленарном заседании Конституционный суд отказал в принятии к рассмотрению данной жалобы, ссылаясь на то, что конституционные права заявителей не были нарушены.

В значительной мере Суд опирался при этом на аргументацию, изложенную им в определении от 14 июня 1998 г. по жалобе гражданки И. Г. Черновой (ВКС. 1999. № 3. С. 38–48). См. также комментарий к особому мнению № 16.

ОСОБОЕ МНЕНИЕ#

Полагаю, что выводы Конституционного суда Российской Федерации, отказавшего М. Б. Никольской и М. И. Сапронову в принятии их жалобы к рассмотрению, являются необоснованными и не соответствуют как аргументам заявителей, так и фактической стороне спора, изложенной в представленных материалах.

Из материалов дела видно, что оперативные мероприятия в отношении заявителей производились по крайней мере с 1993 г. по сентябрь 1995 г., когда некоторые их результаты были приобщены к уголовному делу. Таким образом, деятельность оперативно-разыскных служб, затрагивающая права и интересы заявителей, была основана на положениях Закона «Об оперативнорозыскной деятельности» как в период действия его редакции 1992 г., так и новой редакции 1995 г.

Хотя формально редакция закона 1992 г. (часть 2 статьи 8) предусматривала проведение оперативно-разыскных мероприятий, затрагивающих тайну переписки, телефонных и иных переговоров, телеграфных сообщений, а также право на неприкосновенность жилища, только с санкции прокурора, а в новой редакции 1995 г. (статья 9) предусмотрен судебный порядок дачи такого разрешения, однако фактически судебное санкционирование применялось уже с марта 1994 г. и не только на основании прямого указания Конституции, но по правилам действующего Закона об оперативно-розыскной деятельности.

Закон 1995 г. практически полностью и без существенных изменений воспроизвел те положения ранее действовавшего Закона 1992 г., которые и обжалуются заявителями как нарушающие их конституционные права и свободы и ограничивающие возможность объективного контроля и судебной защиты: тотальное засекречивание всех результатов оперативно-разыскной деятельности, регулирование ее в значительной части закрытыми, обязывающими иные органы ведомственными инструкциями ограничение суда в возможности объективной оценки достоверности и полноты представленных материалов, затрагивающих права и свободы (статьи 4, 5, 6, 8 и др.). Фактически воспроизведена в новой редакции и прежняя процедура секретного и единоличного санкционирования оперативно-разыскных мероприятий: достаточность для этого лишь одного представления оперативного органа, необязательность для него представления иных материалов, полная свобода усмотрения самого оперативного органа в определении формы, характера и объема таких материалов. При отсутствии информации об объеме и содержании конкретных материалов судья не может действовать со знанием дела и, по сути, как и прокурор, выполняет сугубо административную формальность одобрения оперативного мероприятия при заведомой невозможности проверки его обоснованности, что вряд ли можно оценивать как гарантию соблюдения конституционных прав, как утверждается в определении Конституционного суда.

Выводы Конституционного суда о том, что оспариваемые в жалобе положения Закона якобы не нарушают конституционных прав заявителей, основаны исключительно на допущении конституционности этих положений, что, собственно, и должно подлежать проверке на открытом судебном заседании и о чем просили заявители.

Так, в определении Суда содержатся рассуждения о том, что оперативно-разыскная деятельность направлена на борьбу с преступностью, и только поэтому она отвечает конституционно значимым целям ограничения прав граждан. Это, однако, никак не опровергает доводы заявителей, что оспариваемые положению Закона фактически допускают проведение оперативных мероприятий и, следовательно, ограничение прав и свобод в тех случаях, когда основанием для этих мер могут являться слухи, сплетни, анонимные доносы и другие недостоверные сведения и непроверенная информация. Часть 1 статьи 7 прямо и недвусмысленно предусматривает в перечне оснований для проведения оперативно-розыскных мероприятий и те случаи, когда нет достаточных данных, указывающих на признаки преступления (ср. статью 108 УПК РСФСР) и могущих служить основанием для возбуждения уголовного дела. Возбуждение уголовного дела впоследствии лишь подтверждает тот факт, что ранее основания к этому отсутствовали.

Указанная норма Закона об оперативно-розыскной деятельности сформулирована настолько однозначно, что никакие другие его положения и «по смыслу и во взаимосвязи» не позволяют толковать ее иначе. Тогда как по смыслу Конституции цель борьбы с преступностью не может служить оправданием вмешательства в личную жизнь каждого и ограничения иных конституционных прав без достаточных к тому оснований.

В определении Конституционного суда содержится априорное утверждение о том, что Закон об оперативно-розыскной деятельности и, в частности, его статья 5 гарантирует судебную защиту прав заявителей в ходе оперативных мероприятий, что, по нашему мнению, не соответствует действительности. На самом деле данные нормы, как и другие, оспариваемые в обращении, не содержат достаточных гарантий и эффективного механизма их реализации.

Уже сам негласный характер оперативно-разыскной деятельности, тотальное засекречивание ее результатов, отсутствие каких-либо временных ограничений препятствуют тому, что у заинтересованного лица вообще легально могут оказаться какие-либо данные, а тем более достоверные факты о нарушении его прав, что делает возможность их защиты заведомо ничтожной.

Закон необоснованно ограничивает круг лиц, имеющих право затребовать собранную оперативным путем информацию о них. К кругу этих лиц не относится, в частности, и заявитель М. И. Сапронов, поскольку уголовное дело в отношении него не было прекращено. Выдвигая условием судебной защиты права на персональную информацию и в конечном итоге защиты иных конституционных прав, наличие у заинтересованного лица фактов проведения в отношении него оперативных мероприятий и наличие соответствующего процессуального решения о его невиновности, Закон тем самым грубо попирает презумпцию невиновности. В то же время Закон не возлагает каких-либо корреспондирующих обязанностей на оперативные органы, наоборот, предоставляя им полную свободу усмотрения.

Жесткие и необоснованные ограничения налагает Закон и на сам характер и объем информации об оперативно-разыскных мероприятиях, которая может быть представлена не только гражданину, но даже и суду. Это согласно статье 5 Закона не документы и материалы (как требует часть вторая статьи 24 Конституции Российской Федерации) и даже не сама информация, а лишь «сведения о полученной информации» или «информация об этих сведениях», и то только «в пределах, допускаемых требованиями конспирации и исключающих возможность разглашения государственной тайны». Закон, таким образом, допускает на практике абсолютный произвол оперативных органов в определении объема и характера этой информации, в результате чего ни заинтересованные лица, ни суд в принципе не в состоянии выявить ее достоверность и полноту.

Заявители оспаривают также конституционность примененных к ним положений статьи 11 рассматриваемого Закона, позволяющих использовать результаты оперативно-разыскных мероприятий в качестве доказательств в уголовном процессе. Они указывают, в частности, на то, что основной уликой по их делу являются сделанные оперативным путем аудиозаписи, которые лишь частично были переданы следствию и после их осмотра приобщены к делу как вещественные доказательства. При этом установить, когда, где, кем и на какой аппаратуре сделаны эти записи, а также являются ли они оригиналом, не представляется возможным. Следствию было отказано и в приобщении к делу секретных материалов судебных решений о прослушивании телефонных переговоров. Вместо этого был приобщен протокол их осмотра.

Конституционный суд полагает достаточным для защиты прав заявителей в этой ситуации отсылку Закона к нормам уголовно-процессуального кодекса и последующий судебный контроль. Эти гарантии, однако, полностью дезавуируются противоречащими им иными положениями того же Закона. Так, Закон устанавливает, что представление результатов оперативно-разыскной деятельности органу дознания, следователю или суду — исключительная прерогатива руководителя оперативного органа, и регулируется эта процедура отнюдь не УПК, а «в порядке, предусмотренном ведомственными нормативными актами». Судебные решения на право проведения оперативных мероприятий, как и все материалы, послужившие основаниями для их принятия, хранятся только в оперативных органах. Источники, методы, способы и обстоятельства получения оперативных результатов, то есть именно те факты, которые в соответствии с УПК могут служить необходимым условием проверки достоверности доказательств, отнесены Законом к государственной тайне и подлежат рассекречиванию только по усмотрению тех же органов. Какой-либо внешний контроль за этой стороной их деятельности, таким образом, фактически исключается, а следственные органы и суд лишаются возможности ее объективной проверки. Можно согласиться с оценкой заявителя, что обжалуемые нормы представляются издевательством над здравым смыслом и конституционными ценностями.

Более подробно аргументы в пользу неконституционности обжалуемых норм изложены мною в особом мнении по делу о проверке конституционности отдельных положений Федерального закона от 12 августа 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности» по жалобе гражданки И. Г. Черновой (Вестник Конституционного Суда РФ. 1998. № 6. С. 31–44).

Полагаю также необходимым уточнить, что упоминание моей фамилии в качестве судьи, которому было поручено изучение настоящей жалобы, не имеет отношения к последующему тексту решения, подготовка проекта которого Пленумом Конституционного суда была поручена судье В. Д. Зорькину.