Российский империализм: Традиция. Территория. Право#

Дмитрий Орешкин
Кандидат географических наук, профессор Свободного университета

DOI 10.55167/eccdca52caf8

Аннотация. Статья исследует феномен империи и российского империализма, его исторические корни и современное воплощение в политике постсоветской России.

Ключевые слова: российский империализм, традиция, территория, право, империя, путинизм, asabiyyah.

Термин «империализм» появился в словарях в 70-х годах XIX в. и сразу имел негативную окраску: колониализм, гнет, экспансия. Базовое понятие «империя» гораздо старше. Большую часть своего существования оно воспринималось скорее позитивно: мощь, стабильность, культурный расцвет. Ревизия коннотаций началась 2–3 поколения назад.

Концепция постсоветского путинизма существует в смысловом зазоре между «империей» и «империализмом». Империя (российская) — это хорошо. Символ величия и славы: «Москва — Третий Рим, а четвертому не бывать»¹. А вот империализм — очень плохо. Но, понятно, он не у нас, а на Западе. Пусть в США нет императора, зато в избытке империализма. У Путина наоборот: несменяемый император есть (пусть без императорского титула), а вот империализма нет! Мы, великая империя, несем людям мир, добро и справедливость. Только враги все время мешают и лелеют замыслы.

Москва мыслится как эксклюзивная наследница древнего Рима. То, что Блистательная Порта (Османская империя) тоже выстраивала свою родословную от Рима, в России мало кому известно. Равным образом игнорируются и очевидные римские аллюзии Америки (Капитолий, Сенат с «имперскими» статуями, Empire State Building). Нет, нет. Вашингтон никак не может быть «Четвертым Римом», потому что… Э-э-э, мы не знаем точно почему, но ясно же, что не может. Куда ему!

Частный случай Тютчева#

Федор Тютчев — блистательный русский поэт, политический философ, дипломат и цензор. Его язвительные замечания в адрес Западной Европы через 170 лет опять в моде. В 2017 г. Путин подарил главе МИД Лаврову на день рождения старинное издание Тютчева (Лавров тоже дипломат и тоже пишет стихи — хотя у Тютчева это получалось лучше). Сам Путин не раз обращался к яркой, хотя затертой тютчевской формуле: «умом Россию не понять, <…> в Россию можно только верить». Тютчева цитируют то Д. Медведев, то В. Володин. Это дарит путинскому нобилитету иллюзию близости к русской классической культуре. Всего одно поколение назад политические воззрения Тютчева советскими идеологами старательно замалчивались; публике его представляли как мастера натурфилософской и любовной лирики. Налицо когнитивный сдвиг: «неодворянство»² из ЧК/КГБ, еще недавно напиравшее на пролетарское происхождение, сегодня воображает себя носителем аристократических традиций царской Империи.

Тютчев, с отвращением наблюдая эксцессы буржуазных революций середины XIX в., полагал, что Запад утратил духовную силу и обречен на распад. Причиной он считал утрату религиозной цельности и вместе с ней наследственного права на имперскую традицию Рима. Выпавшую из рук Западной Европы эстафету, по мнению Тютчева, закономерно подбирает Россия. Она через посредство Византии сберегла Православие («истинное христианство»), одухотворенную Православием монархию и, соответственно, идею Империи. На своем поэтическом языке он изображает Россию то как неколебимый утес, возвышающийся над бурным европейским морем, то как высшую духовную силу, проливающую на это море примирительный елей Православия.

Полет державной фантазии ведет Тютчева к идее единой Восточной Европы с превращением ее в органичного мирового лидера. Естественно, под властью русского царя. Рельефнее всего эта картина описана им в наброске от 13 сентября 1849 г., где он называет два великих провиденциальных факта (уже факта!), которые должны (пока еще только должны!) положить начало в Европе новой эры. В переводе на русский это выглядело так:

Вот эти два факта:

1. окончательное образование великой Православной Империи, законной Империи Востока — одним словом, России ближайшего будущего, — осуществленное поглощением Австрии и возвращением Константинополя;

2. объединение Восточной и Западной Церквей.

Эти два факта, по правде говоря, составляют лишь один, который вкратце можно изложить так:

Православный Император в Константинополе, повелитель и покровитель Италии и Рима.

Православный Папа в Риме, подданный Императора»³.

Губа у Федора Ивановича не дура. В его представлении Империя — продукт Провидения, божий дар, эстафетой передающийся из рук в руки. (Кстати, чисто европейская концепция translatio imperii, смело перенесенная им в русский контекст без ссылки на источник). В визионерском восторге он за своими провиденциальными фактами сумел не заметить сущего пустяка: расцвет Римской империи пришелся на период язычества. Распространение христианства, напротив, совпало со временем упадка. А какая разница, если Россию (Империю) все равно умом не понять…

Увлеченный рассуждениями о духе, Тютчев не заметил и такого материального явления, как промышленная революция, переживаемая бездушным Западом. Когда император Николай I — вдохновленный, среди прочего, пафосом Тютчева — взялся защищать православные святыни и народы от турецкого ига (с очевидным геополитическим прицелом на Константинополь и черноморские проливы), он получил неожиданно жесткую взбучку от Франции и Британии. В ходе Крымской войны быстро выяснилось, что погрязший в либеральном эгоизме и обреченный на гибель Запад предъявил на поле боя технические новшества, против которых «Третьему Риму» возразить было нечего.

Назовем самое очевидное:

1. Стальные линкоры на паровом ходу. Со стороны России им противостояли деревянные парусники.

2. Нарезные дальнобойные орудия и винтовки. Российская армия была вооружена в основном гладкоствольными ружьями.

3. Логистика. Единственная русская железная дорога находилась далеко на севере, а гужевая доставка боеприпасов и подкреплений заведомо проигрывала в мобильности морским десантам.

Тютчев не захотел или не смог понять умом действительных причин поражения. Он обвиняет русское дворянство (к образу которого ныне пытается примазаться Патрушев) в отсутствии патриотического духа: вместо сплочения вокруг Веры и Царя, оно саботировало войну, чтобы скорее ехать в свою Италию «кушать macaroni». Еще резче (забыв о православном смирении) Тютчев выражается в эпитафии императору Николаю I (1855). Хотя еще в 1829 г. посвящал ему же подобострастную оду на грани дурного вкуса. Теперь же, после поражения, царь в глазах поэта оказался недостоин имперского статуса:

Не Богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые, и злые, —
Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей⁴.

Казус Тютчева важен для понимания внутренней ущербности постсоветского имперского мифа.

Блестяще образованный аристократ; 20 лет жил в Баварии; лично знаком с Гете, Шеллингом, Гейне; переводит Шиллера; женат первым браком на немецкой графине⁵, вторым на немецкой баронессе⁶; дома говорит по-немецки, стихи (прекрасные!) пишет по-русски, политические тексты и частные письма — по-французски. Его инвективы в адрес заблудшего Запада опираются исключительно на примеры из европейской истории, описаны европейскими терминами и адресованы европейской аудитории. Россия в его понимании — не анти-Европа, как сегодня у Путина, Дугина или Медведева, а напротив, воплощение и возрождение истинно европейского духа — увы, утраченного Западом.

Поэт целиком вписан в западное дискурсивное поле, хотя (вполне в европейском стиле) исполняет в нем роль диссидента и гневно бичует культурную среду, которая его воспитала. Рассуждая про имперское величие, он имеет в виду Рим и Константинополь. Ему, истинному европейцу, даже не приходит в голову задуматься об империи Чингисхана как элементе российской политической истории. Это для тютчевской России не то, чтобы оскорбительно, а попросту немыслимо.

Две империи#

Советский культуролог Юрий Лотман констатировал расщепленность ментальной России. Теоретически она осмысливает себя в дискурсе верхнего уровня (дворянского, европейского, «импортного») — как это делают Карамзин, Ломоносов, Пушкин, Толстой, Тютчев и все русские монархи после Петра I. А повседневная жизнь течет как бы этажом ниже, согласно традициям «простого народа», принципиально отличающимся от элит. Разрыв проявляется во всем — от отношения к женщине, семье и труду до понимания власти, собственности, справедливости и пр. Этот разрыв и раздвоенность сознавались высокой русской культурой. Современник Тютчева Николай Щербина в 1860 г. написал:

У нас чужая голова
И убежденья сердца хрупки
Мы европейские слова
И азиатские поступки.

Несложно заметить, что «азиатские поступки» трактуются как достойные сожаления — в противовес «европейским словам». «Азиатчина» вплоть до второй половины ХХ века в русском интеллигентском контексте служила синонимом дикости и варварства.

Империя Романовых управлялась европеизированными элитами и по общей траектории развития не слишком отличалась от империи Габсбургов — с ожидаемым территориальным распадом в конце. Советская империя была построена иначе — примитивнее и кровавее. Зато прочнее и жестче, как раз по азиатским стандартам — если пользоваться сталинским термином. Благодаря возврату к восточным методам государственного менеджмента распад государства удалось оттянуть на несколько десятилетий.

Как отметил тот же Лотман, при крушении культурных конструкций на освободившемся месте всплывают более древние архетипы. Казалось бы, они давно исчерпали себя, но в момент культурного взрыва переосмысляются и используются для конструирования новой социальной реальности. Яростное отрицание вчерашнего дня сопровождается утопическими рассуждениями про день завтрашний — на фоне фактического отката к дню позавчерашнему. Очевидным примером служит сталинское псевдо-язычество с диковатым обрядом восхождения на Мавзолей в центре столицы, где лежит мумия обожествленного вождя. Культурный и архитектурный сюжет, немыслимый для империи Романовых и для европейских городов Нового времени. А для пролетарской Москвы — очень даже нормально.

Нечто похожее произошло и с пониманием государственности. В советской действительности удивительным образом актуализировались черты, типичные для кочевых империй чингизидов. При этом они оставались и остаются вне дискурсивного поля, не артикулированными и не отрефлексированными.

Ключевым отличием оседлых империй Европы от кочевых империй Евразии был вопрос о частной собственности — в первую очередь на землю. Для кочевников он просто не имел смысла: земля (степь) по умолчанию принадлежала народу (племени или улусу). Улус (народ) завоевывает себе пространство, чтобы пасти на нем свой скот — иного отношения к ландшафту кочевая культура не знала. Человек может владеть овцой или конем — но никогда пастбищем. Пастбище есть объект коллективного владения и пользования; иное немыслимо и невозможно.

Первый русский юрист и экономист Семен Десницкий, во времена Екатерины Великой направленный учиться в Глазго (там он прослушал курс «моральной экономики» Адама Смита), в 1781 г. описал феномен собственности как совокупность трех прав:

• право владеть и распоряжаться;

• право отчуждать (продавать, дарить, оставлять в наследство);

• право требовать защиты собственности по суду «от завладевших оною неправедно»⁷.

В кочевом быту все эти три права от имени улуса (народа) по умолчанию делегировались вождю (хану), что вызывало удивление у европейских путешественников. Францисканец Плано Карпини (Iohannes de Plano Carpini), первым из европейцев проникший в Монгольскую империю, описал это так: «…Все настолько находится в руке императора, что никто не смеет сказать: „это мое или его", ибо все принадлежит императору, то есть имущество, вьючный скот и люди». При этом Плано Карпини использует термин «император» как синоним слова «хан», «kaan».

Иными словами, земля (степь, урочище, ландшафт, пространство) теоретически принадлежит всем. Но на деле ее завоевывает, защищает от врагов, распоряжается и отчуждает (передает в пользование народам, улусам, туменам и племенам) только хан. Эту норму кочевого быта основатель супер-империи Чингисхан навязал всем завоеванным территориям — в том числе и оседлым. Похожим образом монгольский «император» замыкал на себя и все ветви власти в европейском понимании: законодательную, исполнительную, судебную, военную, ритуально-идеологическую.

В европейских империях, от Римской до Российской, при самых абсолютистских режимах идея частной собственности, и, следовательно, независимого суда, призванного ее защищать, так или иначе признавалась властью. И лишь в Советской империи было иначе — собственность считалась «общенародной», хотя на практике право распоряжаться, отчуждать и защищать эксклюзивно принадлежало лично Сталину и его нукерам. Как на самом деле и суд — если не обращать внимания на словесную мишуру. Советский человек воспринимал это как норму жизни. Ему не могла прийти в голову диковинная мысль потребовать себе долю «общенародного» Магнитогорского металлургического комбината, золотых приисков на Колыме или нефтегазового комплекса в Баку. Люди были убеждены, что владеют всеми богатствами коллективно — и этого достаточно. Хотя на каждом бумажном рубле было написано, что он «обеспечивается всем достоянием Союза ССР», свободно обменять свои трудовые рубли, например, на золото, на участок земли или на что-то еще из «общенародного обеспечения» советский человек не мог. И в абсолютном большинстве случаев не хотел — как не мог и не хотел средневековый кочевник претендовать на частный выпас для своего скота. В том числе потому, что в одиночку не смог бы обеспечить и защитить свое право на этот участок. Частная собственность в подобной социокультурной среде немыслима, ибо противоречит природе вещей.

Николай II, последний император европейской России, во время переписи населения 1897 г. на вопрос о роде занятий ответил: «Хозяин земли Русской». Но то была лишь пафосная декларация. На практике его хозяйские амбиции были ограничены развитой системой земельного права. В Империи были четко разделены земли монастырей, городские, общинные, государственные (ими распоряжалось правительство) и, конечно, частные — включая помещичьи и крестьянские. У императорской семьи тоже были свои частные владения — например, имение Иолотань в Туркмении. Всерьез «хозяйствовать» царь имел право только в них.

Большевистские вожди в сравнении с Николаем II обладали практически неограниченными возможностями владеть, распоряжаться и отчуждать «общенародные» ресурсы. Заливать речные долины водохранилищами, бесплатно изымать общинные земли под гигантские стройки, продавать за рубеж картины из национальных музеев или строить для Сталина персональную ветку метро от Ближней дачи до офиса в Кремле. Эта особенность советской действительности до сих пор не осознана общественным мнением; люди верят, что «так было надо для народа». Так в глазах кочевника вождь служит народу — без него племя слабо, беззащитно и не способно контролировать свои пастбища. С сильным ханом, наоборот, народ может завоевать чужие выпасы и прославиться. Чтобы добиться подобного единомыслия, большевикам приходилось неустанно трудиться над очисткой коммуникативной памяти и физическим истреблением носителей европейской правовой культуры. «Служить в очистке», как сказано у М. Булгакова.

В связи с отсутствием институций частной собственности, кочевое мировоззрение мало заботится о развитии и усложнении обитаемого пространства. Оно мыслит экстенсивно и не склонно инвестировать в землю свой труд, силы и время. Оседлое мышление, напротив, занято главным образом интенсификацией ландшафта — хотя вряд ли об этом задумывается. В масштабе столетий эта разница становится определяющей.

Материальная память ландшафта#

Начиная с неолита переход от присваивающего хозяйства к производящему сопровождается расширением земледельческих оазисов, повышением их продуктивности и, следовательно, экологической емкости — применительно к человеку. Кочевое скотоводство оставалось ориентированным на эксплуатацию естественных пастбищных ресурсов без преобразования среды обитания. Его рост был жестко ограничен природной продуктивностью ландшафта.

Зато у кочевников всегда было военное преимущество. Они мобильны, неприхотливы, дисциплинированы и сплочены. Постоянная готовность к бою, к набегу или к отступлению — их естественное состояние. Арабский мыслитель Ибн Халдун (Abd ar-Raḥmān ibn Muḥammad ibn Khaldūn al-Ḥaḍramī, 1332–1406) обозначил эту особенность номадов термином asabiyyah⁸, который можно перевести как «боевой дух». Наблюдая конфликты между бедуинами и оседлым населением средневекового Магриба и имея опыт прямого общения с Тимуром (Тамерланом), Ибн Халдун пришел к выводу, что у кочевников («варваров») ресурсы asabiyyah значительно выше, чем у оседлых цивилизаций. Этим, как он полагал, объясняются успехи «воинов пустыни» в цивилизационной битве с «городом». Интересно, что он отметил цикличность процесса: вдохновленные избытком asabiyyah кочевники смело захватывают города, но вскоре проникаются удобствами оседлого быта и постепенно утрачивают боевой дух. В итоге через 4–5 поколений (около 120 лет) они становятся жертвами каких-то других кочевников — и история повторяется.

Несложно увидеть сходство с понятием «пассионарности», которое через 600 лет после Ибн Халдуна ввел в обиход один из теоретиков евразийства, Лев Гумилев. Чувствуется близость и с модной 20–30 лет назад идеей перехода государства от статуса «кочевого бандита» (roving bandit) к статусу бандита стационарного (stationary bandit)⁹. К сожалению, в отличие от Ибн-Халдуна, эта теория ничего не говорит про обратный переход и его возможную цену. Весьма европейский взгляд, по умолчанию подразумевающий необратимость эволюции.

Сегодня про «пассионарность» с удовольствием рассуждают теоретики путинизма: они верят, что Сталин вдохнул в народ дух бескорыстного стремления к подвигу и негодуют на «буржуазные реформы», разменявшие боевую солидарность на материальное благополучие.

По сути, это вывернутый наизнанку и опошленный Тютчев. Тот полагал, что Россией движет благородный дух великой Римской империи (оседлой); эти апеллируют к великому евразийскому духу «степного волюнтаризма» (кочевому). Недостатком обоих подходов является догматизм (в кантовском смысле, как истовая вера в теоретические конструкции вместо эмпирических фактов) и отсутствие эволюционного подхода. Объединяет же их тоска по мифологическому величию. В терминах «коллективного Патрушева» проблема описывается как экзистенциальный конфликт среди неодворян, часть из которых сохраняет верность бескорыстным традициям благородного чекистского воинства (ТВ-образ Штирлица мыслится как историческая реальность), но другая часть морально разложилась и превратилась в торгашей и коммерсов.

Про циклы Ибн Халдуна лубянские теоретики, похоже, не слышали. В действительности его средневековая схема выглядела адекватной лишь до Нового времени и технологической революции, когда материальный прогресс не оставил кочевым сообществам шансов. Каравеллы одержали победу над караванами, пушки победили конницу. В эмпирической истории Евразии и России это проявилось как растянутый на столетия распад Золотой Орды и появление на ее месте ряда стационарных государств. При этом (что важно!) политическая мифология и властные традиции оказались более живучими, чем их материальная база. В жизни политических структур, возникших на месте империи Чингисхана, приоритеты кочевого менеджмента в латентном виде сохранялись веками, сдерживая темпы социально-экономического роста. Помимо народной мифологии и документальной истории эти следы надолго (если не навсегда) запечатлены и в материальном состоянии окружающей среды. Они объективны.

Показатели плотности населения, транспортной инфраструктуры и общего экономического развития в России по сей день существенно выше в зоне европейского влияния, чем на территории былого владычества кочевников. Теоретики евразийского величия вынуждены объяснять это логикой географического детерминизма (кстати, тоже заимствованной из Европы — хотя сам Запад осознал ее неполную релевантность уже несколько поколений назад). Факторы климата и географической среды бесспорно важны, но их относительная роль быстро слабеет по мере развития общества и появления более эффективных технологий природопользования.

Эта территориальная асимметрия упускается из виду как критиками «генетического русского империализма», так и его пламенными проповедниками. И для тех, и для этих СССР наравне с империей Романовых мыслится как монолитное пятно красного цвета, источающее либо яд агрессии, либо елей имперской благодати — в зависимости от точки зрения. Хотя на самом деле два имперских пространства были глубоко различны в политическом, культурном и правовом плане; неожиданно легкий и сравнительно бескровный распад СССР тому наглядное свидетельство. Царская же империя распадалась долго и мучительно, через гражданскую войну, чудовищный террор и миллионные потери населения. Неумение или нежелание видеть эту разницу позволяет говорить и о пространственно-временной асимметрии (В. И. Вернадский сказал бы «дисимметрии») русского дискурсивного поля, где европейская рациональная составляющая была надолго подавлена выплеском торжествующего варварства.

Так или иначе, в сегодняшнем материальном мире зоны исторического преобладания оседлых приоритетов отличаются глубоко преобразованной географической средой с высокой экологической емкостью, позволяющей поддерживать существование сотен миллионов человек. Зоны преобладания кочевых традиций находятся в фазе догоняющего развития. Естественно, про каждое из оседлых государств и тем более империй можно сказать (и уже не раз сказано — в том числе справедливо) много нелицеприятного: консерватизм, бюрократизм, шовинизм, милитаризм и т. п. Оставим эти оценочные суждения в стороне, сосредоточившись на объективной материальности.

Пространство былой империи Чингисхана, особенно ее центра, до последних десятилетий удивляло зияющей пустотой. Романтик геополитики Хэлфорд Маккиндер¹⁰ в начале ХХ века обозначил эту территорию как «Хартленд» и предсказал стремительный рост ее глобальной роли в ближайшем будущем — по умолчанию исходя из европейского понимания сути территориального развития. Скорее всего, так оно и было бы — если бы в самом Хартленде возобладало европейское понимание. Однако процесс двинулся по другой траектории — и материальная память ландшафта говорит об этом со всей определенностью.

«Россия заменила собой Монгольскую империю» — пишет Маккиндер (с. 77). С географической точки зрения он прав — при той оговорке, что имеется в виду Россия дореволюционная, с четко выраженными оседлыми приоритетами. Именно «заменила», а не «продолжила». В рамках этой самоочевидной (для европейского ума) логики Маккиндер прозревает грядущую интенсификацию Хартленда: «…Уже в этом столетии всю Азию наверняка покроет сеть железных дорог. Пространства Российской империи и Монголии настолько обширны, а их потенциал в области народонаселения, пшеницы, хлопка, топлива и металлов настолько неисчислимо велик, что неизбежно возникновение и развитие целого огромного экономического мира…». И через несколько строк — как бы специально для нас — еще раз подчеркивает, что его прогноз исходит из естественного для оседлой культуры стремления к оптимизации пространства вместо варварской тяги к его безграничному расширению. «Полагаю, — пишет Маккиндер — что развитие современной железнодорожной сети на ее [России. — Д. О.] территории — лишь вопрос времени. Маловероятно, что какое-либо возможное социальное потрясение существенно изменит ее отношение к великим географическим пределам собственного существования. Мудро признавая фундаментальные ограничения своего могущества, правители России расстались с Аляской…» (стр. 77–78). Иными словами, Россия освобождается от заморских территорий, эффективно управлять которыми все равно не может из-за дефицита кадровых, финансовых и военных ресурсов и вместо этого сосредотачивается на развитии собственных — и так уже более чем обширных — земель. Хэлфорд Маккиндер считает это мудрым, и с ним трудно спорить, оставаясь в рамках европейского рационализма.

Теперь посмотрим, что происходило с развитием пространства на практике. Железнодорожная сеть как инфраструктурная основа хозяйственного, военного, культурного и любого другого освоения Маккиндером упомянута не зря: в последней трети XIX столетия в Америке протяженность железных дорог прирастала со скоростью 6–8 тыс. км за год. Для начала ХХ века это была самая простая и очевидная метрика, позволяющая судить о темпах социально-экономического развития. Своего рода символ индустриализации, объединяющий в себе все ключевые показатели эпохи: машиностроение-сталь-чугун-уголь-бетон-инженерные кадры-эффективный менеджмент.

Поначалу эмпирика убедительно подтверждает правоту Маккиндера. После поражения в Крымской войне и реформ царя-освободителя (1861–1865 гг.) Россия быстро вышла на второе место в мире по темпам роста ж.-д. сети и уверенно приближалась к американским показателям. Политэкономический обозреватель В. Ильин, в 1899 г. опубликовавший интересную книгу «Развитие капитализма в России» (отечественной аудитории этот автор более известен как В. И. Ленин) констатирует истинно американские темпы роста пореформенной России и иллюстрирует этот тезис, в том числе, данными о развитии железнодорожной сети: «Русская железнодорожная сеть возросла с 3819 километров в 1865 г. до 29 063 км в 1890 г., т. е. увеличилась более, чем в 7 раз. Соответствующий шаг был сделан Англией в более продолжительный период (1845 г. — 4082 км, 1875 г. — 26 819 км, увеличение в 6 раз), Германией — в более короткий период (1845 г. — 2143 км, 1875 г. — 27 981 км, увеличение в 12 раз) <…> С 1865 г. по 1875 г. средний годовой прирост русской жел.-дорожной составлял 1 1/2 тыс. километров, а с 1893 по 1897 — около 2 1/2 тыс. километров»¹¹.

От себя добавим, что в последние пять лет XIX века, данные о которых не попали в книгу, средние темпы ж.-д. строительства в России поднялись до 3,1 тыс. км/год. В одном только 1899 г. (как раз год издания ленинского труда) было введено в строй 4964 версты (5297 км) пути¹². Иными словами, Хартленд на рубеже веков действительно демонстрировал опережающие темпы пространственного развития, решительно обгоняя старушку-Европу и сравниваясь с Америкой. Территория решительно входила в Новое время и прощалась с приоритетами средних веков: налицо быстрое освоение, колонизация и интенсификация земель. Процесс сопровождается ростом населения (до 2% в год), стремительной урбанизацией и неизбежными социальными перегрузками.

Если бы так продолжалось и дальше, то Россия (в первую очередь Сибирь) действительно за ХХ век была бы покрыта плотной сетью железных дорог. На пальцах: условный прирост всего в 2–3 тыс. км/год означал бы увеличение сети на 200–300 тыс. км за столетие. На конец 1913 г. в царской России насчитывалось 71–73 тыс. км пути. За четыре года с 1914 до конца 1917 г. несмотря на мировую войну и революцию, удалось построить еще 13 тыс. км. — в среднем по 3,25 тыс. км/год. Итого, к началу советской эпохи в России имелось примерно 85 тыс. км ж.-д. пути. К моменту распада СССР в 1991 г. протяженность советской ж.-д. сеть была 147 тыс. км. То есть за 74 года советской власти транспортный каркас СССР вырос на 62 тыс. км, в среднем по 0,84 тыс. км/год. Примерно вдвое слабее указанного В. И. Лениным стартового интервала 1865–1875 гг.

Осознать это непросто: люди привыкли верить в индустриализацию, невиданные темпы и преимущества планомерного поступательного развития. Но это отдельная история — про пропаганду. А у нас на повестке дня материальная память ландшафта; она сказкам верить не умеет.

Можно зайти с другого боку: средние темпы ж.-д. строительства до революции (оставляя в стороне подъемы, спады и общую тенденцию к ускорению вследствие технологического прогресса) составили около 1,5 тыс. км/год. Средние советские темпы, как ни крути, получились в два раза ниже — несмотря на быстрое развитие строительных и прочих технологий. То есть развитие продолжалось — но постепенно затухающими темпами, в то время как во всем прочем мире темпы ускорялись. Справедливости ради отметим, что в США рост ж.-д. сети в первой половине ХХ века тоже остановился и даже пошел вспять — из-за перенасыщения территории инфраструктурой и появления более конкурентоспособных видов транспорта. В России причины падения были принципиально иными, нужда в железных дорогах всегда была очевидна и со временем лишь обострялась. В первом случае кризис перепроизводства (циклический), во втором — недопроизводства (зато хронический).

Эмпирический факт состоит в том, что прогноз Маккиндера провалился: в пространстве Хартленда в ХХ веке доминировал если не полный вакуум, то, как минимум, запустение и отставание в сравнении со старой Европой и США. Сегодня в РФ лишь 122 тыс. км железных дорог; застарелый дефицит проявился особенно болезненно на фоне путинской попытки переориентироваться на Азию. Сибирь и Дальний Восток, как и 120 лет назад, висят на единственной ниточке Транссиба, протянутой еще в царские времена. Нитка явно перегружена, вагоны ждут отправки неделями и месяцами.

США по площади почти вдвое меньше России, но железных дорог там 293 тыс. км — четырех-пятикратная разница в плотности инфраструктурного скелета. При этом по рельсам в Америке перевозят лишь 40% грузов, а основную тяжесть с середины ХХ века принял на себя автотранспорт: протяженность автомагистралей достигла 260 тыс. км. Про роль и состояние федеральных автодорог России (протяженность 50 тыс. км, из них 15% без асфальта, плотность в 10 раз ниже американской) не стоит даже говорить.

В Китае при равной с США площади — 155 тыс. км железных дорог; плотность сети в 2 раза выше российской, но в два раза ниже, чем в США. Зато в КНР как нигде в мире высока роль и доля новой инфраструктуры высокоскоростного железнодорожного транспорта: 45 тыс. км! В России высокоскоростной считается только дорога от Москвы до Петербурга — да и то условно.

Совсем пустым пространство за Уралом назвать, конечно, нельзя, но недоразвитость очевидна. Точно так же очевиден (правда, не для советских очей) обвал средних темпов железнодорожного строительства. После 1917 г. — и вплоть до современности — они рухнули в четыре раза по сравнению с лучшими образцами конца XIX — начала ХХ века. Или в два раза по сравнению с временами Царя-Освободителя, мастера Левши и собачки Муму. Это тем более парадоксально, что развитый мир (при всех его противоречиях, кризисах и прочих отвратительных качествах) за эти десятилетия пережил технологическую революцию и существенный подъем производительности труда. Однако пространство русского Хартленда, несмотря на блистательные стартовые позиции и огромный потенциал, доверия не оправдало. Ни в смысле транспорта, ни в смысле народонаселения или пшеницы, о которых оптимистично писал Маккиндер.

Вкратце о народонаселении. Если из карты Российской Империи 1900 года выкроить контур современной РФ, то выяснится, что на этой территории тогда проживало около 75 млн человек. Примерно столько же жило в границах США. Американские границы, кстати, с тех пор практически не менялись — вопреки скучным воплям про империалистический экспансионизм как последнюю стадию капитализма. С тех пор прошло 5 поколений. В России статистика фиксирует около 146 млн человек (включая мутный вопрос о демографическом трофее с оккупированных украинских земель); в США 336 млн. То есть в советской Евразии рост опять же худо-бедно продолжался — но в два с лишним раза медленнее, чем в Америке. Гораздо слабее, чем должен был бы идти из рациональных демографических ожиданий: на старте ХХ столетия темпы роста населения в России были заметно выше американских.

Но потом что-то случилось — очень долгосрочное и токсичное.

Теперь так же кратко о пшенице. Перед первой мировой войной Российская империя не только полностью удовлетворяла внутренний спрос на продукты питания, качество и количество которых быстро росло (см. упомянутую работу В. И. Ленина), но и ежегодно поставляла на экспорт до 10 млн тонн зерна. С большим отрывом занимая первое место в списке глобальных экспортеров хлеба. Нынешняя РФ, несмотря на утрату советских земледельческих территорий, опять уверенно держит первое место в мире по экспорту — до 40–50 млн тонн в год. Из повестки дня незаметно исчезли и скучные вопли о «продовольственной безопасности», в которой, де, нуждается первое в мире государство рабочих и крестьян: с возвращением к частной собственности тема утратила актуальность. Как, кстати, и в современной Украине, которая по хлебному экспорту идет вплотную за Россией с результатом около 40 млн тонн в год.

Тем поразительнее, что за 74 года между 1917 и 1991 гг. эти же территории, с теми же самыми почвами, климатом и населением пережили три волны смертельного голода с миллионными жертвами: 1918–1922 гг. (до 6–8 млн погибших), 1930–1934 гг. (8–10 млн) и 1946–1947 гг. (1–1,5 млн). Плюс (точнее минус) смертельный голод в блокадном Ленинграде и хроническое недоедание в тылу во время Второй мировой войны. К финалу советской эпопеи СССР уверенно занимал первое место в мире уже не по экспорту, а по импорту зерна, закупая до 40 млн тонн в год у переживающих «общий кризис капитализма» Канады, США и Аргентины. И это был большой гуманитарный прогресс в сравнении с ленинско-сталинскими временами, когда политическому менеджменту в голову не приходило тратить валюту на корм для населения. Наоборот, во время голодомора 30-х годов Сталин жестко требовал максимально наращивать экспорт зерна — потому что для укрепления державы требовались деньги. Не деревянные, которые он сам может напечатать, а нормальные, капиталистические. А население пусть выживает как-нибудь само… Для вождя это это вообще не вопрос — неизбежные потери в битве за светлое будущее.

Нигде в развитом мире, включая проигравшие войну Германию, Италию и Японию, проблема летального голода как значимого демографического фактора (не путать с недоеданием или продовольственным нормированием!) в ХХ веке на повестке не стояла. Как не стояла она и в дореволюционной России по меньшей мере с 1891 г. А потом почему-то — увы! — внезапно актуализировалась. Случилось ровно то, что Маккиндер считал маловероятным: некое социальное потрясение радикально изменило отношение России к своему географическому пространству. Вместо рационального тренда на интенсификацию и развитие территории в приоритете оказалась экспансия, мировая революция, физическое истребление нелояльных групп населения и прочие чрезвычайно затратные мероприятия, связанные с щедрым расходованием накопленных предыдущими поколениями ресурсов.

С точки зрения материальной среды обитания произошла анти-эволюционная инвазия системы приоритетов псевдокочевого средневековья. Империя с оседлыми европейскими приоритетами была стерта с лица земли и замещена империей с куда более примитивными представлениями о благе, целях державного бытия и правах личности — начиная с права на частную жизнь и частную собственность.

Системы приоритетов#

Кочевая традиция прямо запрещала повреждать лик земли — перекапывать почву, косить траву, без нужды перемещать камни. Вплоть до того, что специфический вид средневековых монгольских сапог с загнутым вверх носками («гутулы», весьма удобная при верховой езде обувь) сами носители кочевой культуры объясняли этнографам похвальным стремлением не поцарапать землю при ходьбе. Земледельческий труд (в отличие от военного) в этих ареалах до сих пор считается занятием, недостойным мужчины. За хозяйство в рамках гендерной традиции отвечали женщины; мужчины же отвечали за войну: делали стрелы, готовили луки и совершенствовали боевое снаряжение. Антропологи до сих пор констатируют стихийное неприятие огородничества со стороны сравнительно недавно осевших на землю бурят Прибайкалья — особенно, если речь идет о старшем поколении¹³. Боевой же труд считался и считается в высшей степени достойным мужским занятием. Связано ли это с сегодняшним феноменом «боевых бурят Путина»?

Почва и земля, в противоположность сухому и твердому «мужскому» небу, мыслились евразийскими кочевниками как влажная и низменная женская сущность, с одной стороны сакрально-материнская, с другой нечистая и опасная. Мало кто в современной России сознает, что русская сказочно-былинная формула «мать — сыра земля» есть абсолютная калька с гендерно-хтонической картины мира средневековых монголов. Аналогично былинные русские витязи на картинах Билибина¹⁴ и его лубочно-кондитерских последователей изображены в сафьянных (сафьян — слово и материал из Орды) монгольских гутулах, с монгольскими луками и т.п. Неосознанное заимствование культурных шаблонов Евразии проявляется в массе примеров — вплоть до средневекового запрета православным мужчинам лежать животом на земле «на чреве» — «как на жене играть»¹⁵. Это трактовалось как оскорбление родителей: земля есть мать.

Гора, устремленная ввысь, напротив, символизировала мужское начало, силу, верховную власть и сакральный центр пространства. У западных бурят хтоническое мужество по сей день символизируется «неувядающим бугром» по имени Хуй-болдог¹⁶. Для ценителей обсценной лексики это хороший повод задуматься о роли заимствований в жизни языка. Для борцов за гендерный переход — свидетельство глубины традиции, с которой они взялись бороться. Для социологии и политологии — доказательство устойчивости социокультурных шаблонов, способных влиять на деятельность людей через много поколений даже после смены экономического уклада и образа жизни.

Традиция формирует и оправдывает презрение свободно кочующего рыцаря степей к земледелию и оседлому быту. Он был искренне убежден, что люди, «ковыряющиеся в земле», самим порядком вещей обязаны подчиняться «народам, натягивающим лук». В современном языке былых кочевников сохранилась забавная формула проклятия, которая звучит примерно так: «Чтоб ты жил как землерой и всю жизнь нюхал собственную вонь». Для обозначения оседлых земледельцев в тюркских языках Центральной Азии доныне сохранился пренебрежительный термин «сарт», что применительно к русской традиции можно перевести как «смерд». Русские колонизаторы Туркестана во второй половине XIX века, не разобравшись в деталях, называли сартами «оседлых узбеков». Сами же тюркоязычные узбеки обозначали этим термином ираноязычных земледельцев, которых по правилу Ибн Халдуна завоевали и покорили в XIV вв. В свою очередь, некоторые представители современной (городской и европеизированной!) киргизской интеллигенции искренне считают свой народ единственным настоящим продолжателем славных традиций Чингисхана, а обидное словечко «сарт» адресуют как таджикам, так и давно осевшим на землю узбекам… В процессе формирования новых идентичностей история и понятийный аппарат перекраиваются так же легко и просто, как Тютчев выводил Российскую империю из Рима, а иные ревнители православия считали Христа русским.

Сравнение материальных ландшафтов позволяет объективировать задачу. В ареалах древних оседлых культур (практически все они раньше или позже прошли через имперскую фазу развития) давно сформирована устойчивая структура расселения, которая обеспечивает феномен «бессмертного города»¹⁷. Даже если город был стерт с лица земли (например, Дрезден в Германии или Хиросима в Японии во время Второй мировой войны), он, как правило, быстро восстанавливается. Потому что этого требует объективно существующая социальная и экономическая структура обитаемого пространства. Оно нуждается в центре комплексного развития: сюда сходятся построенные в течение столетий дороги, здесь фокус рыночного обмена, место концентрации промышленности, квалифицированных кадров, культурных, медицинских, образовательных и прочих услуг. В конечном счете — точка быстрого экономического, инфраструктурного и демографического роста за счет втягивания мигрантов из окружающего более рыхлого пространства. В средние века город с его крепостной стеной представлял еще и важные услуги в области обороны.

В ареале ордынского политического менеджмента — и чем глубже в зону кочевий, тем очевиднее — бессмертных городов нет. Там они (после перехода к оседлым приоритетам) только начинают зарождаться — как бы отставая на 100 лет от прогноза Маккиндера и переместив центр его Хартленда из России (увы!) ближе к Китаю. В начале ХХ века население столицы Монголии было около 20 тыс. человек — в основном из оседлых китайцев. Сейчас в Улан-Баторе около 1,5 миллионов. Более чем на 95% это этнические монголы и другие вчерашние кочевники, на глазах превращающиеся в горожан. При этом более 100 тысяч столичных жителей до сих пор живут в юртах, без водопровода и канализации. Урбанистический переход всегда мучителен — тем более, такой стремительный. Однако, при всех издержках, он осуществляется, во-первых, без претензий на экспансию (по крайней мере, пока) и, во-вторых, без войны. И уже поэтому обречен на успех. Если, конечно, по каким-то причинам система политических приоритетов в современном Китае и Монголии вдруг не развернется назад к идеалам средневекового вождества, как это случилось с Россией в 1917 г.

Так или иначе, новая городская среда в центре Хартленда налицо. Она сформировалась буквально за несколько поколений — в отличие от Китая, Японии или Европы. Быстро (отнюдь не всегда добровольно) перенимая опыт оседлых культур, Улан-Батор решительно вошел в список «бессмертных городов».

Формирующаяся на базе европейских и китайских образовательных традиций, новая интеллигенция благодаря преимуществам городской жизни получает доступ к информационным ресурсам и вдосталь свободного времени, чтобы заняться конструированием новой народной идентичности. И первым делом, естественно, обрушивается с острой критикой на колонизаторов и империалистов, которые принесли в Великую Степь чуждую ей оседлую культуру, неравенство, эксплуатацию, нарушение экологического равновесия и прочие ужасы. Здесь тоже своего рода циклическая закономерность: так Тютчев 175 лет назад по-французски негодовал на Западную Европу и сулил ей неизбежную погибель.

Ландшафтным знаком, отличающим оседлый мир от кочевого, были крепостные стены. Самый яркий пример — великая китайская стена, призванная защитить огромную территорию с развитыми земледельческими ландшафтами. (Мало кто обращает внимание на то, что Стена в не меньшей степени говорит о неготовности и нежелании оседлой китайской культуры тратить ресурсы на завоевание чуждых территорий за ее пределами. Чужой и враждебный кочевой мир ей был не интересен и не нужен).

В Европе, с ее более мелкими пространственными контурами, сходную функцию выполняли городские стены. Кочевники же крепостных стен (как и самого понятия границ) не принимали в принципе. Завоеванным городам они запрещали восстанавливать разрушенные при штурме укрепления — город должен быть открыт для карательно-воспитательных акций и сборщиков ордынского ясака. Кочевая традиция отказывает городу в праве на политическую субъектность и суверенитет — точно так же, как своим подданным в праве на частную собственность. Безопасность обеспечивалась безграничной волей Великого Хана, страх перед которым защищает лучше любой стены.

Города Великой Степи отличались от европейских (китайских, индийских, персидских и др.) прежде всего эфемерностью. Они возникали не как материальное воплощение оборонных и хозяйственных интересов территории, связанных с частной собственностью, частным правом, производством и концентрацией капитала, а скорее как воплощение воли или каприза хана. В оседлых империях, где столица — там и император. В кочевой Евразии наоборот: где император (хан), там и столица. Точнее, ставка. Уходит хан — исчезает и полукочевой город, далекий от функции структурного фокуса стационарного пространства.

Примером служит Каракорум — столица хана Угэдэя, заброшенная вскоре после его смерти, при хане Хубилае. Угэдэй первым из чингизидов предпринял попытку осесть на землю и построить (в центре современной Монголии) город по китайскому образцу. Не получилось: город оказался чужд окружающей социально-экономической среде с ее системой приоритетов. Хан следующего поколения, внук Чингисхана Хубилай перенес свою столицу в Ханбалык, глубоко в китайский земледельческий ареал. Здесь она прижилась и со временем превратилась в бессмертный Пекин. Хубилай (Kubla Khan) с тех пор считается первым полностью оседлым императором из чингизидов и основателем китайской (уже не монгольской!) династии Юань. В чистом виде Ибн-Халдун…

По аналогии с Каракорумом исчезли эфемерные столицы Золотой Орды в низовьях Волги: Сарай-Бату и Сарай-Берке, равно как и Сарайчик в низовьях Яика (Урала). Огромный по средневековым масштабам город Мерв (свыше 500 тыс. населения; развитая торговля и промышленность; современники ставили его выше Багдада и Константинополя) был разрушен монголами в 1221 г. и уже никогда не смог восстановиться, оказавшись в системе кочевых приоритетов.

С точки зрения оседлой культуры это дико: захватчики уничтожают курицу, которая ежегодно приносила бы им гору золотых яиц. Но для воинов Чингисхана все правильно: «сарты» насиловали землю, изуродовали ее лик каналами — а смелые и благородные кочевники вернули ей свободу и исконное естество. На месте земледельческого оазиса должна быть привольная дикая степь; в степи должны пастись их стада; над этой идиллией экологического равновесия должно вечно сиять имя великого вождя, который символизирует неувядаемую славу народа-воина, народа-победителя.

Проблема в том, что продуктивность естественного степного биоценоза многократно ниже, чем пашни — тем более, орошаемой. Пытаясь оптимизировать землепользование в завоеванном Туркестане, Российская Империя потратила много сил и времени на поиск баланса между интересами местного кочевого населения и русских колонистов-земледельцев. Многолетними исследованиями было установлено, что в конце XIX — начале XX века для жизнеобеспечения кочевого домохозяйства в среднем было необходимо от 150–300 десятин земли (оценка начальника Переселенческого управления А. В. Кривошеина в 1908 г.) до 500 десятин (оценка экспедиции Ф. А. Щербины в 1900 г.)¹⁸. Для семьи землепашца в среднем оказалось вполне достаточно 15 десятин: разница минимум на порядок. Через 100 лет, благодаря развитию технологий, селекции и удобрений специализированное фермерское хозяйство может успешно функционировать на площади в 5–10 гектаров и даже менее. В историческом соревновании с оседлой цивилизацией евразийские кочевья были обречены — хотя бы вследствие недостаточной экологической емкости на фоне демографического роста соседей.

Возвращаясь к Мерву, — кочевые завоеватели просто оставили его без необходимой для города эколого-экономической ниши. Естественной продуктивности оазиса в дельте р. Мургаб заведомо недостаточно, чтобы прокормить полмиллиона горожан. Мерв был обречен, потому что воины Чингисхана разрушили не только город, но и структуру окружающего социально-экономического пространства, которая поддерживала его существование. В частности, оросительные каналы. С другой стороны, деградировавшая до уровня «природного равновесия» территория тоже лишилась стимула роста — исчез рынок сбыта сельской продукции. Сотни тысяч человек в городе и вокруг оказались не нужными друг другу, без работы и средств пропитания. Те, кто не был убит, бежали или влились рядовыми в армию победителей. Циклические инвазии кочевых приоритетов в ткань оседлых территорий дорого стоили Центральной Азии в смысле демографии, экономики и культуры.

Пример Мерва наиболее красноречив, но не менее трагична история средневековой Хивы, которая многократно переходила из рук новооседлых чингизидов в руки их кочующих соплеменников — как будто специально, чтобы проиллюстрировать циклоиду Ибн-Халдуна. При каждом завоевательном спазме, с сопутствующими разрушениями городов, оросительных каналов, истреблением земледельческого населения и прежних элит, политическое и экономическое влияние гигантского Хорезмского (Хивинского) оазиса понемногу сокращалось. Пока наконец в 1873 г. ханство не стало легкой добычей русского генерала Кауфмана, войска которого испытывали больше проблем от экстремальных природно-климатических условий, чем от слабого и плохо организованного сопротивления ханских войск.

С Мервом получилось еще хуже. Несмотря на спорадические попытки восстановления, бесконечные конфликты между конкурирующими группировками чингизидов (с их специфическими представлениями о доблести, праве и политическом менеджменте), так и не позволили городу вернуть былой статус. С точки зрения ландшафтной памяти примерно 650 лет здесь прошли впустую. С конца XIX в. брешь в социокультурной ткани затягивается — непозволительно медленно. Ныне место занято провинциальным городком Мары на краю пустыни. От прежнего величия осталось только имя (Merw — Marw — Maru — Mary — Мары). Сюжет, трудно представимый для оседлых империй.

Хозяйство, культура и власть#

«Традиционная экономика кочевого скотоводства никогда не была ориентирована на получение прибыли» — констатирует член-корреспондент Британской Академии наук А. М. Хазанов¹⁹. Более того, если пользоваться терминами марксизма, она никогда не была ориентирована и на производство/накопление прибавочного продукта. Можно назвать ее анти-инвестиционной: вкладывать в не защищенный правом и традицией ландшафт свой труд, опыт и материальные ресурсы для кочевника было глупо с хозяйственной точки зрения и постыдно с точки зрения гендерных шаблонов. Иное дело — завоевание новых пространств.

Отсюда несколько важных особенностей общества, власти и политических приоритетов.

Кольцевая концепция времени. Правнук кочевника видит вокруг себя тот же ландшафт, что и прадед. Жизнь неизменна; она состоит из бесконечных перекочевок с зимних стойбищ на летние и обратно, без качественного приращения и изменения. Умершие старики возвращаются на землю младенцами. Перемены может принести лишь эпический герой, увлекший народ в Великий Поход. Идея времени как вектора («река Гераклита»), а вслед за ней и идея эволюции могли зародиться лишь в оседлой культуре, где труд предков, зафиксированный в материальной памяти ландшафта, подталкивает к пониманию истории как вектора, а не как кольца.

Это не раз отмечал Арнольд Тойнби: «у кочевников нет истории». За сто лет до него русский «западник» Петр Чаадаев (похоже, далекий потомок хана Чагатая — Чагадая, Чедая, Чаадая, глубоко вросший в европейскую культуру) с горечью констатировал примерно то же самое и для России: она «стоит как бы вне времени»²⁰. Поэзия русского серебряного века, тоскующая по европейским образцам, часто эксплуатирует метафору вязкой дремы, в которую погружена отечественная жизнь. Пушкин в стихотворном ответе Чаадаеву обещает, что «Россия вспрянет ото сна». Мотив тяжкого сна встречается у Гоголя, у Лермонтова, у многих других. «Золотая дремотная Азия опочила на куполах» — так Есенин пишет про Москву, между делом указывая и на географический источник дремы. Интересно, что Петербург, европейскую столицу, русская литература ругала за самые разные грехи, — но никогда за сонливость.

Кочевая культура сфокусирована на пространстве. При этом, в отличие от изрезанной политическими границами Европы, кочевое пространство мыслилось как бесструктурная и безграничная сущность: «океан суши». Идея экспансии доминирует над идеей освоения, интенсификации и развития. Державное имя Чингисхан дословно переводится как «хан Океана», — а у океана нет границ.

Отсутствие прибавочного продукта влечет за собой и отсутствие бюрократии как механизма контроля за производством и распределением. Политический менеджмент осуществляет военная иерархия; объектом распределения служат боевые трофеи и дань. Поэтому вождь не только лидер, организатор и вдохновитель, но и кормилец. Системообразующий персонаж, дарующий народу славу, материальные блага и имя. Только он своей дарованной с небес силой (эпической харизмой или «сульдэ»)²¹ способен объединить рассеянные в степи племенные группы и сконструировать из них Великий Народ. Впрочем, ненадолго. В отсутствие войны и общей экспансионистской цели межплеменной союз кочевников теряет функциональный смысл и быстро распадается: в мирной жизни он не нужен, скорее, наоборот²². Лишней в мирной жизни оказывается и функция боевого вождя, который закономерно эволюционирует (с точки зрения истинного кочевника — деградирует) в оседлого монарха.

Образ вождя (chief или chieftain) в кочевых культурах отличается от образа короля или царя в Европе. С одной стороны вождь ближе к народу, в условиях военно-кочевой демократии делит с ним тяготы боевого похода и не скрыт за толпой придворной челяди; с другой — фокусирует в себе объединительные функции, выступает фигурой героического эпоса и функциональным центром территории. Кочевники искренне верили, что при «правильном» вожде не бывает болезней, падежа скота, гололедицы и голода²³.

Раз пространство не знает частной собственности на землю, границ, городов, прибавочной стоимости и прибыли, — в нем не может быть ни граждан (горожан), ни имущественных «классов» в марксистском смысле. Социальная идентификация и стратификация в кочевой среде строится по принципу конкуренции и соподчинения родо-племенных групп или этносов (улусов). Отсюда же и основы «естественного права», а вместе с ним политического и территориального менеджмента. Вместо оседлого принципа индивидуального права и индивидуальной ответственности нормой в кочевой среде считается ответственность коллективная или «солидарная»: роды и улусы могут по воле хана возвышаться или обращаться в ничтожество, переселяться, получать территории в награду или, наоборот, «распыляться». В структурном смысле идея «классовой вины» не слишком далека от идеи коллективной вины рода, племени или улуса. Не зря у «вождя народов» переход от уничтожения/наказания буржуазии и кулачества «как класса» к уничтожению/наказанию «народов предателей» произошел так удивительно легко: в основе лежал один и тот же атавизм. С другой стороны, не зря подобные экзотические идеи, родившись в интеллектуально свободной Европе, оказались пригодными для практического воплощения лишь далеко на востоке.

Дефицит собственного производства кочевые империи успешно компенсировали изъятием продукции у соседей. Идеальной топологией их политического пространства было «кочевое ядро» в центре (источник силы, власти и asabiyyah) и подчиненная оседлая периферия вокруг (источник продуктов, рекрутов и рабов для перепродажи). Структура политического (а вслед за ним и материального) ландшафта напоминала кольцо или бублик с неуловимой, но смертельно опасной пустотой в центре. Пространство оседлых империй (опять же в идеально-теоретической форме) организовано противоположным образом. Это скорее сфера с городской метрополией в центре и сырьевой периферией вокруг. Понятно, это две умозрительные крайности; в реальной жизни между ними множество переходных форм. Тем не менее, стоит отметить, что топология «бублика» несовместима с топологией «сферы» и переход одной формы в другую невозможен без пространственного разрыва.

В отличие от оседлых империй, «кочевое ядро» (с точки зрения материальной инфраструктуры правильнее было бы говорить о «кочевом вакууме») не нуждается в стационарном контроле над периферией. Для этого у него нет ни кадров, ни опыта, ни желания. Зато оно умело реализует технологию «дистанционной эксплуатации». Академик Н. Н. Крадин называет это ксенократией или экзополитарной моделью управления, когда кочевые элиты не ассоциируют себя с завоеванным населением и территорией, а просто в удобное для себя время посещают тот или этот оазис, чтобы забрать «урожай» и провести очередную акцию устрашения. Ожидать появления гражданской нации, объединяющей кочевой и оседлый элементы, в подобной супер-империи нет оснований. Логичнее ожидать ее раскола, когда некоторая группа кочевников начинает ассоциировать себя с определенной «зоной кормления», которую необходимо держать под контролем и защищать от грабежа со стороны конкурирующих рэкетирских группировок. Это уже переход к фазе оседлости (превращение «кочевого бандита» в «стационарного» или превращение кочевого вождества в государство). С этого момента можно говорить о формировании нации в советском смысле слова: на основе общей территории, языка, культуры, хозяйства и пр. По-видимому, этот процесс не может идти иначе, кроме как через распад «супер-бублика» на ряд суверенных оседлых фрагментов под контролем стационарного бандита.

Если бы в СССР была реальная свобода научных дискуссий, наверняка возник бы содержательный спор о том, в какой степени «советский народ» является нацией в сталинском смысле, каковы дальнейшие перспективы совместного бытия этносов и культур и как это соотносится с территориальным менеджментом в смысле унитаризации/федерализации. Однако тема была табуирована, а место содержательного анализа занимала партийная догма про «национальную по форме и социалистическую по содержанию» культуру. Оглядываясь назад, трудно не увидеть опасного сходства с произнесенной как бы вскользь формулой М. Крамаровского: «Золотоордынская культура была, а золотоордынского народа не было»²⁴. Советская культура — тем более, политическая — несомненно, была. А вот существовал ли умозрительно сконструированный в рамках этой культуры «советский народ, новая историческая общность людей»?

Хашар. Оседлая периферия в кочевой супер-империи рассматривалась как источник ресурсов и объект силовой эксплуатации — и не более. Отсюда своеобразная ордынская военная тактика, известная под названием «хашар» — в переводе с тюркского «толпа»²⁵. Мобилизованное население завоеванных территорий сгонялось к стенам осажденного города для выполнения самых тяжелых и опасных работ — не обращая внимание на потери. Хорошо вооруженные и обученные конные лучники из «кочевого ядра» держались сзади, выполняя функции заградотрядов и командования. Если участники хашара отступали, не выполнив боевой задачи, им рубили головы. В случае победы выжившие получали шанс встроиться в боевую иерархию Орды.

Хашар позволял кочевой ксенократии добиваться побед за чужой счет, сберегая свой боевой актив, который обычно составлял от трети до четверти атакующего войска. У европейских современников это создавало иллюзию бесчисленности и неисчерпаемости кочевого милитаризма, «числом подобного саранче».

Стоит еще раз отметить, что за спиной победоносного ордынского фронтира оставались разрушенные антропогенные ландшафты. Они технически не могли обеспечить жизнь прежнему количеству людей — особенно, если речь о деградации орошаемого земледелия. Так что ордынская мобилизация, помимо прямого силового принуждения, опиралась и на хозяйственные резоны. К великому походу (который по мере продвижения становился все менее «татаро-монгольским» в этническом смысле) присоединялись побежденные народы вместе со своими элитами. Часто у них просто не было выбора. Чтобы система работала, следовало беречь мигрирующее в пространстве «кочевое ядро» во главе с харизматичным военным лидером в лице вождя. Эта странная разновидность боевой империи по своей внутренней сущности не могла остановить экспансию без явного риска скорого распада. Норма жизни для нее — пребывание во взвинченном состоянии мобилизации и бесконечного похода — ради завоевания и разграбления новых земель. Если пользоваться более поздней формулой XX века — пребывание в состоянии перманентной революции.

При последующем оседании на землю эмиры, халифы и султаны Центральной Азии использовали хашар уже не в военных целях, а на масштабных инфраструктурных стройках, прежде всего при сооружении оросительных каналов и дорог. В советское время (через 700 лет после Чингисхана) слово «хашар» стали политкорректно переводить как «метод народной стройки», — хотя суть бесплатной мобилизации людских ресурсов осталась прежней. Для европейского культурного ареала подобная практика кажется диковатой, но в СССР она сохранялась вплоть до крушения режима — постепенно ослабевая и теряя эффективность. Начало было положено «трудовыми армиями» Троцкого, продолжилось массовой мобилизацией населения на строительство оборонительных сооружений в годы Второй мировой войны, железных дорог и газопроводов при Сталине и завершая умеренной практикой отправки школьников и студентов на уборку картофеля в России или «на хлопок» в республиках Средней Азии. Что опять же мыслилось как норма быта: а куда денешься?

Принцип солидарной ответственности имеет под собой не только идеологическую, но и экономическую основу. Ксенократическая империя не могла опускаться до разборок с каждым земледельцем или воином по отдельности: если город, воинское подразделение или улус чем-то прогневили Вождя (обычно — недоплатили дань), репрессии обрушивались на всю группу скопом. Этим универсальным способом обеспечивалась дисциплина данников, воинов — включая «хашар» — а также целых народов и территорий. Подобный режим хорош при военной экспансии, консолидации личной власти и мобилизации/экспроприации уже имеющихся ресурсов. Однако он проигрывает долгосрочную конкуренцию в сфере производства новых ресурсов, экономической эффективности, емкости ландшафтов и демографического роста. Изъятие ресурсов (в том числе демографических) и их генерация — две противоположные задачи, подход к которым зависит от преобладания инстинктивных приоритетов — как правило, неосознанных в силу культурной нормы как некой «самоочевидности».

Силовой центр евразийской империи («кочевое ядро») со временем отставал от оседлой периферии. «Ядро» демонстрировало все более раздражающую неспособность генерировать адекватные управляющие решения для развивающихся территорий, и из лидера объективно превращалось в тормоз. На столетия вперед сохраняя сложившийся комплекс политических инстинктов и привязанный к ней победоносный эпос. Иными словами, «духовные скрепы» средневекового кочевья.

Структура оседлых империй устроена противоположным образом: они изымают из колоний сырье и рабочую силу (тех же рабов), концентрируя производство и прибавочный продукт в метрополии. Где развиваются и накапливаются материальные и нематериальные (на самом деле более важные!) ресурсы науки, навыков и технологий. Эксплуатируемая периферия взамен приобретает колониальную инфраструктуру и доступ — поначалу весьма ограниченный — к имперскому культурному капиталу, системе образования и социальным институциям. Этот внешне неэквивалентный (ибо нематериальный) обмен систематически недооценивается критиками империализма/колониализма.

Для экзополитарных империй Евразии внешнее пространство было объектом завоевания и ограбления; для оседлых — еще и объектом освоения/инвестиций. С течением времени разница приобретала все более четкое материальное выражение. Зона кочевий отставала и сокращалась. Кочевая аристократия врастала в социокультурную ткань завоеванной периферии и «садилась на грунт» — возникал пестрый набор переходных государств. При этом культура каждой из новых государственных форм хранила память о былом величии и, при удобном случае, была не прочь к нему вернуться. Коммуникативная память была разной, но имелось и нечто общее: авторитаризм; запрет частной собственности на землю и соответствующих гражданских прав; неприятие конкуренции и разделения властей; преклонение перед силой и презрение к правам человека; коллективная ответственность; мобилизационная экономика. И, как интегральная сумма — технологическая и социокультурная отсталость.

Азиатский способ производства. Различия с Европой были так очевидны, что К. Марксу и Ф. Энгельсу для обозначения пост-ордынских форм хозяйства пришлось ввести в обиход специальное политэкономическое понятие. «Азиатский способ производства», как они считали, отличается запретом на частную собственность и тотальной концентрацией ресурсов в руках державной деспотии. Эти здравые соображения классиков (в соответствии с советским догматом классики ошибаться не могут — зато могут тихонько редактироваться их идейными наследниками в своих интересах) доставили много неудобств советским жрецам. С одной стороны, победный опыт СССР считался универсальным для всего человечества. С другой, в свете слов Маркса-Энгельса советский строй слишком подозрительно напоминал средневековый халифат²⁶. Сталин в начале 30-х годов решил проблему чисто по-ордынски: дискуссию про «азиатский способ» закрыл, а основных участников, включая Бухарина и Радека, в скором времени расстрелял.

Идеальная схема «дистанционной эксплуатации» подразумевает наличие бескрайнего «океана суши», откуда могли появляться и куда потом исчезать десанты легко вооруженных конников — рэкетиров, карателей и сборщиков дани. Защититься от их локальных операций было трудно, нанести ответный удар невозможно: по-русски это называется «ищи ветра в поле». Оседлые оазисы, несмотря на культурное и технологическое преимущество, столетиями были вынуждены откупаться, подчиняясь правилам ксенократического шантажа. Бесструктурное пространство, которое можно пройти, но нельзя занять (установить стационарный контроль), служило кочевникам надежной защитой. Они легко бросали территорию на произвол завоевателя и так же легко возвращались обратно после его ухода. Воевать с ними — все равно что резать воду ножом, и древний Китай это прекрасно понимал. (А Наполеон, видимо, не понял — и был обречен постигать эту трудную науку на личном опыте, получив себе на шею как бы завоеванную, но сожженную и запустевшую Москву. Официальная историография трактует это как акт массового русского героизма; в равной мере это можно назвать свидетельством социокультурной близости к Золотой Орде.)

Короче говоря, в средние века в глубине Евразии сложилось нечто вроде вынужденного симбиоза между кочевыми вымогателями и оседлыми производителями. Обе системы полагали себя правыми, но социальная эволюция со временем показала, что производящее хозяйство перспективнее присваивающего.

После завоевания северного Китая перед сыном и преемником Чингисхана Угэдэем (Ögödei) встал экзистенциальный вопрос. Монгольские традиции и верные им боевые ветераны требовали уничтожить земледельческое население и оросительную инфраструктуру, чтобы земля вернулась в природное состояние и на ней могли пастись монгольские стада. С другой стороны, конфуцианец и носитель оседлого взгляда на мир Елюй Чуцай (Yelü Chucai) представил хану соблазнительные расчеты того, сколько риса, шелка и серебра можно ежегодно получать с захваченных территорий, если оставить в живых население с присущим ему образом жизни. Согласно широко известному апокрифу, Елюй объяснил Великому Хану, что тот завоевал Поднебесную верхом на коне, но управлять ею с коня он уже не может. Хан обратил к мудрецу благосклонный слух и внял его советам — чем вызвал недовольство монгольских военачальников, не готовых поступиться принципами и ожидавших положенной им при грабеже доли власти и добычи.

Иными словами, оседание завоевателей на землю (предательство боевых идеалов «неодворянства» — если пользоваться понятиями лубянской философской школы Н.П. Патрушева) у монголов началось практически сразу после победы. Впрочем, прежде чем устоялась новая династия Юань во главе с ханом/императором Хубилаем (Kubla Khan, Khubilai Khan, Kublai), сменилось еще два великих хана, верных скорее кочевой традиции и ничем существенным не отметившихся.

Переход осуществлялся через гибридную фазу «дуального администрирования»²⁷, когда победители как бы еще сохраняют верность кочевым идеалам, но вместе с тем создают на оккупированных территориях зародыши стационарных институций типа наместничества, учета населения, сбора дани и пр. Этот процесс очень по-разному, но примерно в одном направлении шел по всей периферии супер-империи Чингисхана. Хубилай и его потомки быстро перенимали китайские навыки территориального менеджмента. В Центральной Азии Чагатай и чагатаиды исламизировались и заимствовали культуру Мавераннахра — хотя медленнее и противоречивей, чем в Китае. В Персии и Анатолии возникло государство хулагуидов/ильханов, тоже принявшее ислам и постепенно проникавшееся культурой оседлых арабов, персов и тюрок. Позже нечто схожее произошло с государством Великих Моголов в Индии. Во всех этих территориальных образованиях причудливо сочетались боевые приоритеты евразийских кочевников с практическими нуждами оседлого хозяйства.

Дольше всего — около 600 лет — традиции экзополитарного менеджмента сохранялись в самом обширном улусе хана Джучи (Zuchi Khan, Jochi Khan) — или, по-русски, в «Золотой Орде», которая охватывала всю Великую Степь и долго сохраняла силовое влияние на Центральную Азию, Сибирь и Восточную Европу, включая Русь. На протяжении столетий из океана Великой Степи выныривали новые и новые завоеватели, обуреваемые asabiyyah и мечтавшие повторить подвиги Чингисхана. Представители «золотого рода» или «белой кости», как звали себя чингизиды, правили кочевыми группировками на территории современного Казахстана вплоть до второй половины XIX века. Хотя от столетия к столетию пространство под их контролем сокращалось, а политическая зависимость от былых данников возрастала. В 30-х годах XVIII в. хан Младшего Жуза на территории современного Казахстана, чингизид по имени Абулхаир, в поисках защиты от теснивших его с востока джунгар и кочевников Старшего Жуза обратился к Петербургу с просьбой о защите и принятии в подданство. Процесс взаимной притирки продолжался несколько поколений и сопровождался чудовищными эксцессами — особенно в ленинско-сталинскую эпоху, когда Центр провозгласил отказ от приоритетов оседлой империи Романовых.

В отличие от ранее отколовшихся территорий, ландшафты самого «кочевого ядра» Золотой Орды не могут похвастать вечными городами и архитектурными памятниками, которые имеются в Китае, Индии, Центральной Азии, Персии или Турции. Это касается и значительной части России к востоку от Волги.

Незримое присутствие и механизмы заимствования#

В повседневные дела периферийных русских княжеств Золотая Орда после первых лет устрашающего порабощения не слишком вмешивалась — пока оттуда исправно шел поток дани, рекрутов и знаков вассальной верности. Она предпочитала пользоваться преимуществами «дистанционной эксплуатации»; у чингизидов, занятых борьбой за власть, хватало своих проблем внутри «кочевого ядра».

В итоге не столько ордынские элиты перенимали культуру завоеванных территорий и русифицировались (по аналогии с Китаем, Индией или Персией), сколько наоборот, русские князья встраивались в систему ордынских приоритетов. Понятно, процесс был двусторонним, но, поскольку российскую историю, начиная с Карамзина, писали люди европейского дискурса, ордынский вклад в становление отечественной государственности было принято считать незначительным и только негативным. Это серьезное заблуждение.

Язык. Двадцатишестилетний Александр Пушкин, защищая русскую культуру от академика Лемонте (Pierre-Édouard Lémontey)²⁸, протестует против его утверждения, что «владычество татар» якобы оставило на русском языке «ржавчину». Пушкин в ответ пылко утверждает, что «едва ли полсотни татарских слов перешло в русский язык». На самом деле он глубоко заблуждается — даже если оставить в стороне неполиткорректные коннотации, связанные с термином «ржавчина».

Во-первых, ордынское влияние неверно сопоставлять с этническими татарами: те (по крайней мере, если речь о казанских татарах) были оседлым народом, который пострадал от ордынского нашествия не меньше русских. Хотя да — сохранил в структуре власти, языке и политической культуре еще больше следов кочевого владычества.

Во-вторых, коль скоро речь о языке, правильнее было бы говорить о словах монголо-тюркско-персидского происхождения, которые только русскому уху кажутся чем-то однородно-ордынским.

В-третьих, в современном русском языке число заимствований из этого культурного ареала измеряется по меньшей мере несколькими тысячами: Пушкин со своей оценкой промахнулся минимум на два порядка²⁹.

В-четвертых (это самое интересное), многие из ордынских слов так органично вросли в ткань русской речи, что вообще не кажутся заимствованием. Если такие слова как алмаз, амбар, аркан, атаман, базар, балык, буран, войлок, вьюк… (и далее по алфавиту) еще хранят в себе легкий привкус востока, то русское башмак, дорога, кирпич, лошадь (от монгольского alasha — мерин), телега (монгольское telegen — повозка, движение), очаг, тулуп, туман, чугун, штаны и многие, многие другие кажутся исконно своими. Настолько русскими, что даже остро чуткий к языку Пушкин не уловил.

Впрочем, у него тоже есть своя правда: начиная с Петра Великого объем европейских заимствований в русском языке многократно превысил вклад ордынского сектора. Начиная от: абажур, абзац, абрикос, авангард, армия… багаж, бактерия, балет… и кончая экономикой, юриспруденцией, якорем и январем. Это уже многие десятки тысяч слов, разница минимум на порядок.

Русский язык, как предупреждал Ю. Лотман, тоже оказался двухэтажным: архаичный, во многом заимствованный из Орды, глубинный, «простонародный» этаж внизу и европеизированный, литературный, «господский» этаж сверху. Как видим, верхний культурный этаж Российской Империи не сумел вовремя осознать всю сложность проблемы и защититься от инвазии варварства — на этот раз не извне, а снизу. С первого этажа, если не из подвала. Получив в итоге редуцированную до ордынских приоритетов Империю Советскую.

Вертикальный/горизонтальный менеджмент. В политической культуре Московского государства, как и в языке, незримо, но объективно присутствовали важные заимствования из ордынского властного инструментария. Например, боярское «местничество» — когда позиция боярина на пиру «одесную» (справа) или «ошую» (слева), ближе или дальше от Великого князя (позже — от царя), символически означала статус и политическую влиятельность боярского рода. Это полная копия монгольской властной иерархии с ее «войском правой» и «войском левой» руки. Поразительным образом эта архаичная традиция возобновилась в сталинскую эпоху, когда по позиции чиновника на трибуне мавзолея наблюдатели могли судить о его статусе в партийной иерархии.

Много общего с ордынской культурой можно увидеть в системе экономической несвободы и запрете на частное право; в тяге к сверхцентрализации; в организации транспорта («ям» — почтовая станция, «ямщик» — кучер, от тюрского «jamčy» - гонец); в таможенном и военном деле (русское «таможня» — от тюркско-монгольского «тамга, tamga» — печать, ярлык, клеймо). Впрочем, для понимания особенностей Российской и Советской империй важнее вопрос об аппарате права и территориальном менеджменте.

В 1215 г. английские лендлорды навязали королю Иоанну Безземельному Великую Хартию Вольностей (Magna Carta), вокруг которой потом столетиями строилось здание британской (и американской тоже) правовой культуры, парламентаризма и разделения властей.

В 1218 г. на востоке Хорезма произошла Отрарская катастрофа³⁰, повлекшая экспансию Чингисхана и насильственный перенос военно-кочевых приоритетов сначала в Центральную Азию, а затем и в Восточную Европу. Последующие несколько сотен лет эти земли переживали нечто похожее на «темные века» Западной Европы после нашествия варваров и крушения Римской империи: упадок производства, населения и культуры, кризис городов и затем медленное мучительное формирование новых оседлых государств на одичавшей территории. В начале II тыс. н. э. в Западной Европе начался медленный подъем от «темных столетий» к тому, что позже получило название Ренессанса. В Восточной Европе, включая Русь, примерно в это же время началось нечто противоположное.

После ухода Золотой Орды на Руси довольно быстро восстановилась система феодальных княжеств, которые считались суверенными. У них был общий язык, религия и принципы организации власти, унаследованные от Рюрика. На базе одного из княжеств — Великого княжества Московского, формируется Московское государство с постепенно усиливающейся централизацией при повышении статуса первого лица до уровня царя — то есть властителя над еще недавно суверенными удельными князьями. Первую попытку провозгласить себя царем предпринимает Великий князь Московский Иван III (конец XV в.). Полностью утверждается в этом статусе его внук Иван IV — он официально венчан на царство в середине XVI столетия.

С этого времени эпоху квази-федеративного сосуществования суверенных русских княжеств можно считать законченной. В Москве формируется централизованная и унитарная властная иерархия; Иван IV добивается небывалой концентрации личной власти и прямого контроля над территориями, прежде управлявшимися удельными князьями. В процессе решения этой кровавой задачи он заработал себе славу Грозного и — что важно для понимания специфики российской государственности — вынужденно дублировал (или осознанно заимствовал?) некоторые властные приоритеты и приемы кочевых империй Евразии.

Вотчинная собственность. Удельные князья (феодалы) по умолчанию считались собственниками земель, городов и населения своих княжеств. Ситуация, вполне типичная для средневековой Европы. В наследство от отца и деда московский царь получил систему управления, где «земли» — то есть княжества, имели своих представителей в Раде — влиятельном аристократическом прото-парламенте. С этим режимом управления — уже не федеративным, но все-таки еще далеко не унитарным — молодой Иван IV добился заметных внешнеполитических успехов. В том числе завоевал Казанское ханство (1552, царю было 22 года) и Астраханское ханство (1556, ему 26 лет) и установил контроль Москвы над важнейшей торговой артерией того времени — рекой Волгой. Это было в общих интересах русских княжеств; они принимали лидерство Москвы без серьезного сопротивления.

Успехи усиливали тягу к абсолютизации; необходимость согласовывать действия с Радой, удельными князьями и Церковью все больше тяготила амбициозного царя. Феодальная аристократия, имевшая независимые источники денег (наследственные земли, «отчины»), собственные вооруженные формирования и опорные крепости-города, казалась (а, возможно, и была) ему томительной угрозой. Удельные князья не уступали Ивану в родовитости, что давало им династическое право претендовать на московский престол. Картина далеко не уникальная и в ключевых чертах опять же сходная с проблемами европейского феодализма. Различия начинаются с выбора способов борьбы за безграничное самовластие и механизма их реализации.

Казанское ханство, самый близкий сосед и соперник Москвы, десятилетиями решало аналогичные проблемы. Наибольших успехов в абсолютизации личной власти добился пришедший из Крыма хан Сафа-Гирей (Safa Gäräy), трижды с перерывами занимавший место казанского «владетеля» — как, впрочем, и его постоянный противник Шах-Али (Шигалей-хан), представлявший «московскую партию» и тоже трижды перехватывавший власть в Казани.

Носитель ордынских боевых традиций Сафа-Гирей не принимал принципа частной собственности на землю и укреплял свое самовластие, отбирая наделы у татарской земельной аристократии (оседлых эмиров, биев и мурз). Отобранные земли он передавал своим боевым командирам — как плату за лояльность и воинские подвиги. Но уже не на постоянной основе, в наследуемую семейную собственность, а во временное пользование. Очень существенная разница.

По сути, налицо репликация ордынской практики раздачи улусов за боевые заслуги — лишь до той поры, пока награжденные послушны. Чисто функциональный подход к обеспечению лояльности и дисциплины. Замена наследственной собственности земельным жалованием действительно укрепляет властную вертикаль, — однако противоречит оседлым представлениям о праве. И, что еще важнее, снижает эффективность землепользования. Вряд ли Сафа-Гирей об этом задумывался: ему требовалось обеспечить политический контроль, и он добивался этого понятными ему ордынскими методами. Понятно, такая политика консолидации власти и изъятия собственности встречала сопротивление крупных татарских землевладельцев. Их протест приходилось жестоко подавлять — в согласии с принципами «дуального администрирования». Террор и казни Сафа-Гирея заставили многих представителей татарской аристократии бежать в Москву на службу к молодому царю Ивану. Или готовить перевороты на месте. При этом существенную роль играли проблемы идентичности: Сафа-Гирей мыслился как «крутой», но свой; Москва все-таки была чуждой по языку и религии. Позже нечто похожее пришлось пережить русским боярам.

Исследователь истории и политэкономии Казанского ханства М. Г. Худяков³¹ цитирует документальные свидетельства того, что в 1541 г. Сафа-Гирей, придя из Крыма, у оседлых татарских князей доходы («ясаки») от их родовых имений «отнял и передал крымцам» — причем именно во временное жалование. За эту политику, полагает Худяков, Сафа-Гирей поплатился в 1545 г., когда казанская элита его свергла (во второй раз) и вынудила бежать назад в Ногайскую орду. Для кочевого менеджмента, впрочем, это рутинная процедура. Через год он вернулся в третий раз — с новым войском и старыми приоритетами.

Государь Иван Васильевич пристально следил за борьбой казанских элит и принимал в ней активное участие — поддерживая промосковские группировки и мешая крымско-ногайским. История закончилась загадочной смертью Сафа-Гирея в 1549 г. (якобы спьяну упал и расшиб голову об умывальник) и взятием Казани в 1552 г. Естественно, Иван IV прекрасно знал историю своего главного врага и понимал роль земельной аристократии в его свержении. Осознанно или нет, к началу 1560-х годов он начинает копировать modus operandi поверженного хана в борьбе с влиятельными княжескими домами у себя на Руси. Само собой, для этого ему в первую очередь был нужен независимый от боярской Рады силовой ресурс — функциональный аналог экзополитарной ордынской конницы, с которой Сафа-Гирей приходил в Казань.

Опричнина. Считается, что идею создать свою персональную гвардию царю Ивану в начале 60-х годов XVI в. подсказала его вторая жена, Мария Темрюковна, дочь кабардинского князя. Кабарда в ту пору находилась в зоне влияния Крымского ханства. Традиция иметь стражу из инородцев/иноверцев, которые в силу своей чужеродности не могут претендовать на власть, имеет глубокие корни на авторитарном Востоке. Подразумевалось, что у таких групп нет самостоятельных источников доходов помимо царского жалования, и они нелегитимны в глазах населения — следовательно, целиком зависимы и не заинтересованы в заговорах против Государя. По крайней мере, в первые годы функционирования, пока еще не вросли в социокультурную ткань. На основе этих соображений строилась ксенократическая гвардия мамлюков в Египте и янычар в Османской империи.

Изначально предполагалось, что опричное³² воинство Ивана IV числом в 500 человек будет состоять из кабардинцев (соплеменников царицы Марии), донских казаков и европейских наемников, вроде Иоганна Таубе (Johann Taube), Элерта Крузе (Eilhard Kruse)³³ или Генриха Штадена (Heinrich von Staden)³⁴. Но, поскольку численность гвардии росла соразмерно масштабу задач и близкой к паранойе заботе царя о личной безопасности, условие полной чужеродности соблюсти не удалось. В Опричнину стали набирать и собственно русских — впрочем, при соблюдении ключевого принципа, который с некоторой условностью можно назвать классовым: за редкими исключениями принимались лишь беднейшие и худородные люди, в тогдашнем сословном обществе не имевшие альтернативных шансов на карьеру. Для родовитых княжеских домов они были презренными выскочками; служба при Государе была для их феерическим карьерным взлетом, за который они были готовы платить собачьей преданностью.

Царь Иван был масштабным человеком и быстро расширил численность опричной стражи до 6000 человек, поручив им не только личную охрану, но и задачу уничтожения политических конкурентов — «имущего класса» в лице родовитых бояр и князей-феодалов. По сути, он разделил страну на две части: Земщину под управлением бояр и Рады, объект грабежа и эксплуатации, и ксенократическую силовую Опричнину, исполнявшую функции «кочевого ядра». Государь — осознанно или нет — по отношению к Земщине взял на себя роль экзополитарного самовластного хана. С этого момента историческая траектория Московского государства отклоняется далеко на восток от европейской традиции: ни в одном самом абсолютистском режиме Западной Европы столь глубокого ценностного раскола и столь мощной ксенократической структуры политического менеджмента найти не удается.

Летописец описывает появление в Московском государстве двух социально-экономических реальностей в близкой ему религиозной парадигме: царь на Руси «будто двоеверие сотворил»³⁵. Замечательный русский писатель, патриот и яркий «западник» серебряного века, граф А.К. Толстой устами своего героя описывает метаморфозу Ивана IV так: «Что за хан на Руси своеволит?» Для самого Толстого ответ на этот вопрос был ясен. В личной переписке он не раз возвращается к мысли о том, что Иван Грозный отодвинул Русь так далеко от Европы, как никто другой и даже ее отатарил (точнее было бы сказать обордынил — но автор пользовался языком своего времени — извините). «Московский период» в истории российского государства граф Толстой сопоставляет со срамной болезнью. Или, возвращаясь к его стихам: «И вот, наглотавшись татарщины всласть, вы Русью ее назовете…»

Опричнина вместе с истеричным Государем металась по Русской равнине, подвергая разграблению оседлые хозяйства бояр и князей. Членам нового для Руси военно-кочевого сообщества запрещалось не только жениться, пить и есть с представителями Земщины, но даже и просто с ними разговаривать. Государь оставил Москву (которой не доверял) на попечение Рады (которой тоже не доверял) и пустился в буквальном смысле кочевать по свету: «где бог скажет остановиться». При этом, впрочем, не забыл прихватить с собой державную казну и объявить опричной (то есть свой личной) собственностью богатые земли с пушными и солеваренными промыслами.

В погоне за абсолютной властью он поставил себя и над церковью, приватизировав право общаться с Господом напрямую. С европейской точки зрения опричнина выглядит не только как гвардия, но и как псевдо-государство со своей (впрочем, лишенной стабильных границ) территорией и верой; или духовно-рыцарский орден с ордынским оттенком, где Иван Грозный исполнял роль одновременно игумена и военачальника. В евразийском контексте это близко к понятию божественной харизмы («сульдэ»)³⁶, которая возвышает хана над людьми и представляет его как медиатора между Небом и народом. Аналогичным образом Иван IV возвысился и над юридическим правом, повелев судьям «судить праведно, чтобы наши [опричники] виноваты не были».

Подобная юридическая новация живо напоминает кредо путинского главы Центризбиркома РФ В. Е. Чурова, который приступил к исполнению функций электорального арбитра со словами «Путин всегда прав». Вспоминается и формула И. В. Сталина из наброска брошюры «О политической стратегии и тактике русских коммунистов» (начало 20-х годов ХХ в.), где он трактует партию «как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, направляющий органы последнего и одухотворяющий их деятельность». К концу жизни вождь, набравшись политического опыта (и, возможно, узнав, что орден меченосцев в действительности просуществовал лишь 35 лет), перешел от европейских аналогий к почвенно-евразийским, рассуждая о прогрессивной роли опричнины в укреплении и расширении державы Ивана Грозного. Важно, что в обоих случаях Сталин считал естественным и нормальным опираться не на гражданские институции с присущими им правовыми ограничениями власти, а на закрытую корпоративную структуру, выращенную по особому внутреннему закону и диктующую населению свои правила — очевидным образом отражающие волю вождя.

Земельная собственность. В сфере землепользования при Иване Грозном тоже произошли глубокие изменения. Наделы князей и бояр («отчины» или «вотчины» — от слова «отец») были или конфискованы в пользу царя, или раздроблены на части, удаленные друг от друга. Территориальная компактность, необходимая для эффективного хозяйствования, была принесена в жертву политической целесообразности — чтобы за спиной у феодалов не было консолидированной опорной зоны, откуда можно было бы нанести удар по самовластию.

Доминирующей формой по образцу Сафа-Гирея вместо фамильной собственности стала раздача земель в жалование опричникам. Источником земельного права, распорядителем и экспроприатором стал лично царь с подчиненным ему экзополитарным военно-административным аппаратом. Все три ипостаси права собственности, описанные Семеном Десницким, отошли к нему в руки — вполне в духе «кочевого ядра». В Земщине права наследственной собственности формально сохранялись — но главным образом по инерции и лишь до той поры, пока у Ивана Грозного не возникало претензий к хозяину. Положение Земщины во второй половине XVI в. напоминало статус оседлой периферии под дуальным ордынским управлением в понимании Nicola Di Cosmo³⁷.

Практика временного наделения землей называлась «испомещение», а пользователи таких наделов именовались «помещиками», что подчеркивало их временный статус и зависимость от воли Государя. Царь жаловал опричника поместьем («испомещал на землю»), но в любой момент мог и лишить его своей милости и жалованья³⁸. Идея земельного права исчезла в принципе. Потребовалось 200–300 лет, чтобы страна вернулась к оседлым приоритетам и термин «помещик» наполнился новым смыслом, противоположным исходному: наследственный землевладелец с «самоочевидным» правом собственности, включая право распоряжаться, отчуждать и требовать судебной защиты. Хлебосольный русский барин, более интересующийся видами на урожай, чем государевой службой. Он же и эксплуататор трудового крестьянства.

Максимальному разорению и террору при Иване Грозном подверглись самые влиятельные и богатые княжеские дома — такие как Ярославский, Ростово-Суздальский, Стародубский. Число казненных, ограбленных и высланных аристократов измерялось многими сотнями; вместе с членами семей и дворней речь шла о тысячах. Что касается крестьян, то их или уничтожали, или переподчиняли новому хозяину наравне со скотом. Запуганная и разрозненная Земщина была неспособна оказать сопротивление — тем более, что насилие исходило от легитимного монарха, помазанника Божия. Потенциальные лидеры оппозиции были или истреблены по специально составленным спискам, или бежали за границу подобно князю Андрею Курбскому. Риторически Иван IV фиксирует победу над князьями и боярами, именуя их своими холопами; ситуация, немыслимая 200 лет назад, когда Великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Донской подчеркивал свой договорной («федеративный») статус старшего брата среди князей, но никак не их хозяина и тем более владельца.

Опираясь на опричный ресурс, Царь обложил Земщину произвольной данью — что тоже напоминает ксенократический подход Орды. Первый платеж в пользу Опричнины составил 100 тыс. рублей — огромная сумма. Земщины выплатила: выбора у нее уже не оставалось.

Города. Опричнина служила универсальным инструментом для политических чисток и устранения конкурентов; для консолидации и централизации; для экспроприации и разрушения частной собственности; для мобилизации и ведения войны; для небывалого прежде возвышения тирана.

Однако для населения и ландшафтов, возвращенных к псевдокочевой модели управления, цена оказалась слишком высокой. Помещики, сознавая свой неустойчивый статус, стремились выжать из земли всё и сразу, не заботясь о том, что сегодня можно было бы назвать долговременными инвестициями. Крестьяне бежали от сверхэксплуатации в глушь и на окраины. Привычные правила и права утратили силу. Страна перешла на мобилизационный режим с вялотекущей гражданской войной внутри на фоне двух войн снаружи — с Крымским ханством на юге и с Ливонией на западе. Земледелие и территории погружались в упадок и депопуляцию. В некоторых новгородских землях после карательного похода опричников осталось не более 15% населения, церкви по погостам запустели и «стояли без пения».

На Ливонскую войну ресурсов не хватило, она окончилась неудачей. На этом фоне царь был вынужден еще сильнее раскрутить механизм репрессий, пытаясь выдавить из страны больше, чем та могла дать. Территориальный менеджмент пребывал в странном состоянии гиперцентрализации при отсутствии фиксированного пространственного центра. Власть металась по стране, то начиная лихорадочное укрепление временных столиц, то забрасывая незаконченные стройки.

В Москве на Арбате был возведен опричный царский двор с оборонительной стеной — как альтернатива Кремлю. Если бы в приоритете была оборона от внешнего врага, логичнее было бы потратить ресурсы на укрепление старой цитадели с каменной стеной. Но Царь внутренних врагов опасался больше, чем внешних, и по каким-то своим причинам Кремлю не доверял. Его опричный двор скоро сгорел вместе с городом — потому что слабо укрепленную Москву в 1571 г. захватил крымский хан Девлет Гирей. Старый Кремль при этом устоял и сохранился — как бы в насмешку. Государь взялся укреплять Вологду (она одно время исполняла функции северной опричной столицы), но бросил, не завершив. Попытался превратить в столицу Александрову слободу (ныне г. Александров в 100 км к северу от Москвы) — и тоже не преуспел. Из ярких архитектурных памятников его эпохи известен лишь собор Василия Блаженного на Красной площади в Москве — но он был построен в годы побед над Казанским и Астраханским ханствами, до Опричнины.

В истории русских городов Иван Грозный прославился скорее разрушением европеизированного Новгорода вместе с округой, которое по жестокости не уступало действиям ордынских захватчиков. К тому же по дороге к Новгороду опричное войско разграбило Тверь (с точки зрения Царя она была гнездом потенциального династического заговора) с прилегающими городами, а на обратном пути еще и Псков. Западный фланг державы был разорен и надолго отброшен в прошлое не внешним агрессором, а православным Государем из Москвы.

Зато властная вертикаль заметно окрепла. Или, по известной формуле В. О. Ключевского, государство пухло, а народ хирел.

Градостроение заметно успешнее развивалось на восточном фланге, вдоль Волги. Здесь к концу XVI в. появились и быстро окрепли такие крупные (в будущем) центры как Самара, Царицын (ныне Волгоград), Саратов, Чебоксары, Царевококшайск (ныне Йошкар-Ола) и др. По численности населения и экономическому потенциалу все они ныне превышают Новгород и Псков, которые до Ивана Грозного считались крупнейшими и богатейшими городами Руси. Сегодня население Самары и Волгограда более миллиона человек, а Новгород и Псков десятилетиями стагнируют на уровне 200–220 тысяч. Свой незаурядный потенциал, накопленный до воцарения Ивана, им реализовать не дали — примерно, как и Владимиру или Ярославлю.

Одной из недооцененных сторон пространственной политики Ивана Грозного была ее четко выраженная асимметрия: царь грабил относительно развитый запад страны и создавал предпосылки для завоевания и освоения рыхлого востока. Асимметрия бросается в глаза и в военной политике: на западе, в длительном столкновении с европейской культурой и технологиями, он проиграл мучительную Ливонскую войну. Зато на востоке взял не только Казань и Астрахань, но благодаря сибирскому фронтиру Ермака положил начало экспансии в Сибирь. Ермак, получивший боевой опыт на Ливонской войне, с несколькими сотнями казаков, вооруженных огнестрельным оружием, сильно потеснил гораздо более многочисленное, но хуже структурированное и вооруженное войско сибирского хана Кучума. Тот был чингизидом, носителем кочевых ордынских традиций и навыками организации огнестрельного боя не владел³⁹.

Со времен Ивана Грозного асимметрия российского политического пространства проявляется в полной мере: на востоке русские выступают как трансляторы преимуществ европейской цивилизации и успешно пользуются ее достижениями для колонизации территорий былой Золотой Орды. На западе наоборот: не имея цивилизационного преимущества, Московское государство вынуждено было эксплуатировать скорее ордынские методы: тотальная мобилизация и милитаризация, равнодушие к потерям (заставляющее вспомнить хашар), круговая порука и карательная дисциплина. Первым ливонским походом русских на запад руководил бывший казанский хан Шах-Али (Шигалей, Şahğali). Естественно, из Европы это смотрелось как модернизированная версия азиатского варварства и серьезных успехов не приносило.

Долгосрочным материальным следствием асимметричного отката к ордынству стало отставание в социально-экономическом развитии от европейских соседей. Эта общая тенденция сохраняется в течение поколений — естественно, с рядом отклонений и исключений. Как отложенную плату за разрушение основ земельной собственности и оседлой государственности, депопуляцию и деградацию элит, можно рассматривать Смутное время, наступившее через поколение после псевдо-кочевых инициатив Царя-Хана.

Империя наизнанку#

После Смутного времени монархия Романовых несколько десятилетий потратила на зализывание ран и восстановление норм оседлого быта. На рубеже XVII и XVIII вв. Петр I сделал решительный шаг в сторону Европы. В отличие от предшественников, которые перенимали отдельные технические новшества (как правило, военные или архитектурные), он стал первым, кто попытался внедрить в России социальную среду, которая эти новшества порождает.

Специалист по истории Петра, Е. Анисимов пишет:

Принципиальное изменение господствующей внешнеполитической идеологии выразилось в том, что Россия Петра Великого обратилась непосредственно к идейному первоисточнику всех европейских держав — к Римской империи <…> Петр мечтал быть не царем в «золотоордынском», «азиатском» (евразийском) варианте, <…> а «прямым» римским императором⁴⁰.

Если для царя Ивана идеалом служила описанная Ивашкой Пересветовым в «Большой Челобитной»⁴¹ Блистательная Порта и Магомет-Султан, то первый русский император Петр считал образцом порядки Голландии, Германии и Швеции. Он заимствовал европейскую систему образования, науки и военного дела. Государственную бюрократию он перестроил по образцу немецкого камерализма с его жесткой регламентацией сфер ответственности.

Петр и Иван оба были жестоки, оба укрепляли абсолютизм, милитаризм и централизм, — но делали это как бы в разной системе географических координат. В материальной памяти ландшафта эпоха Ивана повернута лицом к востоку и представлена в виде новых городов Поволжья и Сибири. Эпоха Петра смотрела на запад. Он оставил России город Петербург и выходы к Балтийскому и Черному морям; модернизировал промышленность; построил регулярную армию и флот; основал Академию наук.

В конце 1917 г. европейский властный тренд русской культуры и политики оборвался.

Ленин, Троцкий, Сталин и др., закладывая пролетарскую империю, целенаправленно уничтожали верхний культурный слой и искали опору в социокультурном субстрате низов: люмпенов из предместий и беднейшего (непременно беднейшего!) крестьянства. С их приходом система приоритетов и практика управления радикально поменялись. В советской России суть этого перехода до сих пор не отрефлексирована — возможно, потому что доминирующий дискурс в течение десятилетий был жестко ограничен рамкой вульгарного марксизма. В СССР бессмертное учение быстро превратилось из науки (наука подразумевает свободу дискуссии) в нетленную религиозную догму — вполне в духе победившей архаики. Число истово верующих до сих пор измеряется миллионами.

Истребив культурный слой вместе с его носителями — так называемыми «имущими классами» — советские вожди проложили прямой путь от ограниченной монархии Николая II к неограниченному абсолютизму Сталина. Ценой, как и в случае с Иваном Грозным, стало сползание к псевдо-кочевому евразийству. В географическом смысле тенденция проявилась в откате официальной столицы из Петербурга назад в Москву (1918) — подальше от сквозняков из «окна в Европу». Естественным материальным следствием возврата к архаике стал небывалый и немыслимый для ХХ века голод с миллионами смертей. Откат к первобытному синкретизму не позволил стране (и до сих пор не позволяет!) рационально даже оценить масштаб катастрофы.

На фоне прогрессистских деклараций в конкретной территориальной практике власть развернулась лицом на восток; империя Петра сменилась империей Ленина/Сталина. Утонченно-изящный поэт «серебряного века» Александр Блок услужливо уловил тренд и в январе 1918 г. написал пролетарскую поэму «Скифы», где провозглашал зарю нового мира и обещал повернуться к Европе своею азиатской рожей. Вообще-то это выглядит как садо-мазо перверсия — особенно в исполнении трепетного Блока. Но в итоге примерно так и получилось: через три с половиной года Блок в возрасте 41 года умрет в нищем Петрограде от истощения и болезней. Победившие скифы не дали ему выехать в прогнившую Европу для лечения.

В 1916 г. население Петрограда составляло 2 416 000 человек, увеличиваясь в среднем на 80–100 тыс. в год. К 1920 г. оно сократилось в три раза, до 740 тысяч⁴². Русские города (особенно ориентированные на Европу) стали первой материальной жертвой социокультурной деградации — как и во времена Ивана IV.

Понятие гражданства (в русском языке оно этимологически связано с «городом» или «градом») в больших европейских языках тоже растет из городской среды: civis (латынь), citizen (английский), burger (немецкий), citoyen (французский), cittadino (итальянский), ciudadano (испанский) и пр. Термин «буржуа» в исходном смысле означал «житель города», а вовсе не «эксплуататор» или «капиталист» — как учили в СССР. Февральская революция 1917 г. была революцией Петербурга и городского (в прямом смысле гражданского) права. Она пыталась заменить косное и туповатое самовластие более многомерной и гибкой организацией социально-экономического пространства. Большевики перехватили власть в октябре, и ориентируясь на чаяния люмпенов, двинули Россию в противоположном направлении, к евразийскому псевдовождеству.

Советский антибуржуазный дискурс старается этого не видеть, но факт налицо: первобытная мечта о потребительском общинном равенстве и «общенародной собственности» обернулась социальной и материальной деградацией. Состояние обитаемых ландшафтов тому свидетельство.

Идея коммунизма по умолчанию подразумевает наличие некой высшей воли, изымающей и распределяющей материальные блага в соответствии с представлениями социальных низов о справедливости. Откуда эти блага берутся — вопрос, для широких масс слишком сложный и неинтересный. Как он не был интересен и для средневековых кочевников. В их понимании задача состояла в том, чтобы готовый продукт изъять и перераспределить — как велят кочевые понятия. Для этого необходима силовая структура и лихой атаман (вождь). Ленинско-сталинская (возможно, и вся социалистическая — если судить по наиболее ярким проявлениям) картина мира в зародыше несет в себе идею Великого Вождя, ревнителя справедливости. Именно поэтому она так привлекательна для властолюбивых популистов/демиургов от Маркса, Ленина, Троцкого и Сталина вплоть до Муссолини и Гитлера. В начале карьеры все они были ярыми социалистами и вели непримиримую битву за освобождение трудящихся — с собой, любимыми, во главе. Рядом с ними и более поздние борцы за народ — Каддафи, Кастро, Мадуро, Мао, Чавес, династия Кимов, Пол Пот, Йенг Сари и пр. Несложный географический анализ показывает, что ареал успешного воплощения этих замечательных идей загадочным образом тяготеет к мировой периферии.

Ценностные предпосылки для создания новой, значительно более жесткой евразийской империи хранились готовыми глубоко в культуре социального дна — их надо было только пробудить и активировать. Ленинские властолюбцы нащупали удачное место для самореализации строго наперекор теоретическим соображениям Маркса: тот полагал, что социалистическая революция состоится в самых индустриально развитых странах, ибо там больше пролетариата. В действительности получилось наоборот; идея распределительного равенства расцвела и дала плоды на окраине развитого мира, где в низовой культуре еще сохраняли актуальность пережитки средневекового вождизма-коллективизма. Собственно, вся география современного социализма говорит о том же. Чтобы раскрыть принципы народной справедливости в полном объеме, большевистским вождям пришлось в течение десятилетий непрерывно работать серпом и молотом, уничтожая миллионы слишком продвинутых соотечественников.

Бегло перечислим важнейшие из их достижений.

Откат к первобытному синкретизму и героическому эпосу. Нормальное развитие общества сопровождается появлением новых сфер деятельности и многочисленных специализированных терминов для их обозначения. В СССР получилось наоборот: все разнообразие социальных явлений свели к одному универсальному нарративу классовой борьбы. Государственный язык упростился до уровня газеты «Правда», многомерную социальную реальность втиснули в рамки единственно верного Учения. Гуманитарные науки унизили до уровня веры — вплоть до открытого преследования еретиков, цензуры и запрета на «идеологически чуждые» открытия и факты. Пережившие когнитивную травму до сих пор с трудом различают такие понятия как страна, государство, родина, власть, народ, население, нация, гражданство, этнос, национальность и пр. Их приучили оперировать простыми и размытыми понятиями типа «МЫ». «Нас эксплуатируют». «На нас» напали». «Мы поднялись с колен…» Е. Замятин в 1920 г. не зря назвал этим местоимением свою известную антиутопию⁴³.

При Сталине политическую общность стало принято описывать архаичными терминами родоплеменного и семейного уровня: «республики-сестры, народы-братья»; «Родина-мать»; «Отец народов»; «братья и сестры». Самый яркий пример — «Вождь». Термин подразумевает коннотации кочевья, военного похода, движения. С другой стороны, где «вождь», там и «племя». Или, того хуже, «орда». Эта логичная связка по понятным причинам в СССР не упоминалась; вместо нее вожди пользовались неопределенными понятиями «трудящиеся», «народ», «широкие народные массы». Впрочем, «массы» тоже не самый лестный термин; Троцкий пишет, что в устах большевиков он звучал полупрезрительно.

История, демография, экономическая статистика и прочие гуманитарные науки были замещены героическим эпосом, задачей которого был не анализ фактов, а прославление Вождя и его свершений. Если документальные факты этому противоречили, эпос их грубо фальсифицировал. Или, как минимум, игнорировал.

Чтобы не ходить далеко за примером советского героического эпоса, возьмем ту же ее транспортную инфраструктуру. Это не только комплексный показатель реальной индустриализации, но самый простой материальный феномен, который трудно фальсифицировать, в отличие от тонн «условного топлива», урожайности, удойности или яйценоскости. Рельсы или есть в материальном ландшафте, или их нет. По нарисованным далеко не уедешь.

В январе-феврале 1932 г. XVII конференция ВКП(б) под фанфары принимает партийные Директивы на вторую пятилетку. Пунктом «г» (транспорт) было предписано за 5 лет соорудить 25–30 тыс. км новых железных дорог «с постройкой нескольких десятков новых мостов через главные водные пути»⁴⁴. Это 5–6 тыс. км в год — такие темпы дореволюционное ж.-д. строительство уже демонстрировало в свои лучшие годы. И немного меньше, чем 30–50 лет назад в США. Однако к концу 1932 г. стали приходить данные о достижениях первой пятилетки (1928–1932). Вообще говоря, Директивы на следующую пятилетку лучше бы готовить, ознакомившись с результатами предыдущей, но советский эпос так устроен, что ждать не может. Ему требуются победы каждый день — и все более сокрушительные.

Проблема в том, что за первую пятилетку партией было намечено ввести в строй 16 181 км ж.-д. сети — примерно по 3,2–3,3 тыс. км в год. Абсолютно разумный по тому времени план, имея в виду, что 30 лет назад, в конце XIX века царское правительство в течение 5 лет уже обеспечивало средний темп строительства путей по 3,1 тыс. км/год. Тут чуть-чуть больше — но вполне по силам. Во-первых, плюсы планомерного социалистического хозяйства. Во-вторых, за 30 лет технологии ж.-д. строительства худо-бедно шагнули вперед. В-третьих, эффективный менеджмент, массовый энтузиазм и очевидные преимущества свободного труда, сбросившего оковы капиталистической эксплуатации.

Короче, за первую пятилетку, как со сдержанной гордостью сообщает фундаментальный трехтомник МПС⁴⁵ (он вышел после распада СССР), за первую пятилетку было введено «свыше 6000 км железных дорог, около 80% которых приходилось на национальные республики и отдаленные окраины». То есть пятилетний план в части ж.-д. строительства выполнен менее чем на 40%. И тут руководящая партийная мысль вынужденно раздваивается.

Верхний эпический слой, обращенный к народу, устами И.В. Сталина докладывает, что задания первой пятилетки выполнены успешно и досрочно — за 4 года плюс еще один «особый» квартал. Основные фонды тяжпрома за это время выросли в 2,7 раза. (Фонды исчисляются в деревянных рублях, чтобы достичь таких восхитительных результатов, достаточно при прежнем объеме физической продукции напечатать в 2,7 раза больше дензнаков — но эпос об этом нюансе умалчивает. И правильно: иначе он был бы не эпосом, а скучной европейской наукой.)

Нижний этаж, приближенный к материальной действительности, быстро соображает, как замаскировать провал. Во-первых, конечно, вычистить из коммуникативной памяти плановые и отчетные цифры первой пятилетки — ибо кругом враги. Заодно изъять и доброкачественные данные дореволюционной статистики — чтобы уберечь трудящихся от соблазна. Во-вторых, без шума исправить принятые в 1932 г. (и сдуру опубликованные!) Директивы. Аккуратно снизив второй пятилетний план в 2,5 раза — до более реальных 11 тыс. км. В среднем будет хуже, чем у царя Николая Александровича, но все-таки лучше, чем у его дедушки Александра Николаевича, вскоре после отмены крепостного права.

Интересный квест для любознательных и упорных: отыскать в советской печати данные о протяженности ж.-д. на 1917 г. А также данные о протяженности сети по итогам пятилеток. Ну, или хотя бы по годам советской эпохи — по бесхитростному дореволюционному образцу, когда МПС рутинно публиковало ежегодные сводки о построенных дорогах, потраченных средствах, проведенных изысканиях и пр. Это технически невозможно: с 1917 г., и тем более с 1930 г. статистику как обрезало. Понятно почему: цифры разрушают эпос, а без эпоса вертикаль не стоит. Ибо за победоносную вторую сталинскую пятилетку при уже скорректированном плане в 11 тыс. км страна построила — извините! — 3,38 тыс. км пути⁴⁶. В первую очередь из-за дефицита стали, нескончаемые реки которой текли по страницам партийной печати.

Итого, сниженный пятилетний план второй пятилетки был выполнен менее чем на треть. Про директивы 1932 г. и вспоминать не хочется. Стоит напомнить, что царская Россия в 1899 г. ввела в строй 5297 км ж.-д. пути, а в 1916 году 5670 км. Получается, что за один военный 1916 год отсталая царская Россия построила железных дорог почти вдвое больше, чем за пять мирных и победоносных лет второй сталинской пятилетки — со всеми сказками про эффективного менеджера и исторические преимущества социалистического хозяйствования.

Конечно, при таких материальных результатах публикация честной статистики — прямой путь на Колым. А скорее прямиком на тот свет. Но страна, опущенная до первобытного синкретизма, материальными результатами как-то уже не очень и нуждается. Ей важнее героический эпос. А с ним как раз все было (и остается) просто замечательно.

Практически никто в стране не знает этих чудовищных цифр. Зато все много раз слышали про великие достижения социалистической индустриализации, про могучий рывок и невиданные темпы. В 1939 г. на XVIII съезде ВКП(б) В.М. Молотов уверенно сообщает делегатам, что «…задания второй пятилетки в области промышленности и транспорта выполнены досрочно»⁴⁷. Зал в едином порыве встает и бурно, продолжительно аплодирует. Не удивительно: только что закончился Большой Террор, в ходе которого были репрессированы 70% (97 из 139) членов и кандидатов в члены Центрального Комитета ВКП(б) прежнего созыва, избранного на «Съезде победителей» в 1934 г. Плюс пятеро успели покончить с собой до ареста и еще один (С. Киров) погиб в результате покушения.

Новые молодые делегаты или не слышали о принятых в начале пятилетки обязательствах, или (что более вероятно) не хотят слышать. А выжившее меньшинство из старых партийцев слишком хорошо знает вождя, чтобы задавать лишние вопросы. Дальше все просто: в 1947 г. выходит специальный том энциклопедии «СССР», где в разделе «Транспорт» акын сталинского псевдокочевого эпоса Т. Хачатуров сообщает уже как очевидную истину: «Наибольшего подъема транспорт добился в годы сталинских пятилеток»⁴⁸. Позже в Большой Советской энциклопедии 1952 г. в разделе про железные дороги этот тезис неоднократно повторяется — но нет ни одной цифры, по которой можно было бы судить о реальных темпах строительства советских железных дорог в сравнении с царской Россией. Потому что как ни крути, темпы катастрофически упали.

Ну и что? Люди верят, что был стремительный рост. Для глубоко деградировавшей социокультурной среды этого достаточно. Ее вера сильна не научными фактами, а эмоциональной убедительностью: «Сеча велика бысть… Тела людские аки сенные громады… Реки три дни кровию текаху…» Главное, победа за нами! Значит, наше дело правое. Ибо за нами великий вождь (да будет он жив, здрав, невредим и да продлятся тысячу лет годы его правления!) и все преимущества свободного социалистического труда.

Или, как сказал бы Путин, потому что за нами несгибаемый боевой дух и исторические скрепы. (Ну да, asabiyyah. И пусть мы небогаты, но…)

Или, как сказали бы талибы после победы над США, потому что Аллах, милостивый и всемогущий, на нашей стороне.

Или, если взять Орду, потому что «людям, натягивающим лук», Высокое Синее Небо даровало естественное преимущество над презренными сартами, подобно тому, как у волка естественное преимущество над зайцем или сурком.

Много ли простому человеку надо для счастья? Гораздо меньше, чем материальному ландшафту для обретения долгосрочных конкретных преимуществ в качестве среды обитания.

Культ личности. Для оседлой культуры понятие Вождя чуждо. Для культуры, поднятой на дыбы и брошенной в «Великий Поход», оно органично. Официальные идеологемы Ленина, Муссолини, Гитлера, Сталина и Мао различались, но любой из них охотно примерял на себя метафору Вождя. В СССР сеанс социокультурного атавизма тянулся дольше, чем где-либо еще в мире (в Китае, куда за последние 50 лет сместился полюс евразийского роста, он продолжался всего 30 лет, с 1949 по 1979 гг.). Стоит напомнить, что дореволюционные русские императоры не допускали слова «вождь» в своей титулатуре: это все-таки для дикарей. А при Ленине-Троцком-Сталине стало в порядке вещей.

Конструирование харизматического образа Вождя (в СССР это явление называли «культом личности») в эпоху Хрущева считалось искажением ленинских норм партийной жизни. На самом деле оно было органичным продолжением этих «норм». Ленин тоже с удовольствием принимал в свой адрес это звание; а после смерти его мумия была успешно использована при построении откровенно варварского культа — вопреки возражениям Крупской. Это естественно для ретроградных режимов: после разрушения институциональных основ власть обеспечивается лишь силой и авторитетом лидера. Режим нуждается в харизме, харизма нуждается в режиме. В информационных небесах грохочут победы с фанфарами, материальная действительность ни шатко, ни валко плетется внизу, нарастающий разрыв между мифом и реальностью и системное отставание маскируется пропагандой, цензурой и репрессиями — и псевдокочевая потемкинская деревня скрипит себе полегоньку — покуда не упрется в чисто материальные ограничения.

В милитаризованном и мобилизованном социуме военно-кочевой империи трепет перед вождем и его небесной харизмой — норма быта. Утрата вождя означает коллапс созданной им общности племен. Оппозиция воспринимается как угроза для всего «народа». Инакомыслящий считается не равноправным членом общества, а изгоем и отщепенцем. Прижизненная смена власти возможна лишь вследствие бунта или бегства («откочевки») группы недовольных во главе со своим отдельным вождем. Бунт не может создать более современных и эффективных политических институций; он может лишь свергнуть одного вождя и посадить на его место другого — такого же или даже хуже.

Социальные институции и позитивные перемены создаются в результате внешне похожего, но принципиально иного процесса, характерного для оседлых культур. А именно, благодаря маневрированию властных элит перед угрозой бунта или хозяйственной катастрофы: осознание угроз нуждается в определенном минимуме рационального мышления и социокультурного развития политического класса.

В оседлых империях с более многомерной социальной структурой культ личности редко бывает столь всеобъемлющим, ибо сдерживается альтернативными социокультурными феноменами — религией (нравственностью), правом, наукой, классовыми или сословными интересами. Вплоть до признания прав легальной оппозиции — что для настоящего вождества немыслимо. Многомерность внешне проявляется в феномене толерантности — слово, которое приводит в неистовство сторонников атавистических конструкций.

Известная фраза спикера Государственной Думы РФ В. Володина: «Есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России» не только льстивая метафора, но и отражение отката системы приоритетов к евразийскому псевдо-кочевью; попытка «сыграть в Вождя». Формула звучит дико в применении не только к Европе и США («есть Байден — есть Америка…») но и к дореволюционной империи Романовых. Стремясь опередить коллег в угодливости, г-н Володин на самом деле лишь подчеркнул архаичность системы, которую взялся обслуживать.

Стоит подчеркнуть, что речь, конечно, не о полной аналогии с кочевым средневековьем — это явная бессмыслица — а о заимствовании (обычно неосознанном) базовых приоритетов, стилистики и подходов к контролю над населением и пространством.

Милитаризм и мобилизационный пафос. «Народ и армия едины»; «из одного металла льют медаль за бой, металл за труд»; «массовый трудовой героизм»; «это есть наш последний и решительный бой» (последний бой растянулся на десятилетия, но это никого не удивляет); «пока мы едины, мы непобедимы»… По сути, тоже перепев средневекового евразийства, когда каждый член орды по умолчанию был воином. Европейская культура — чем дальше, тем очевидней — двигалась к разделению труда (и властей) с образованием сословий воинов, пахарей, ремесленников, священников/книжников и др. Советский пафос смотрел на мир с противоположного конца телескопа. Для оседлых культур война и массовая мобилизация — экстраординарное исключение; для псевдокочевой культуры — бытовая повседневность.

Культ бездомья и бескорыстного служения. Стационарный быт в СССР третировался как «мещанство» — от славянского «местечко» (городок, město, miasto…). Два поколения советских людей провели жизнь в коммунальных квартирах, общежитиях, казармах и бараках. Считалось, что борец за светлое будущее должен быть выше бытовых неудобств. Его сила — в готовности бросить всё и по первому слову Вождя скакать в ночь, в непогоду, навстречу опасностям и бесчисленным врагам. Одно из многих следствий подмены оседлых приоритетов расширенным воспроизводством asabiyyah: народ должен быть бедным, но сплоченным; любить Вождя и быть всегда готовым к геройской смерти. Так победим! Никогда богато не жили — нечего и начинать.

Безграничный экспансионизм, прикрытый рассуждениями о «Мировой республике Советов», «Коминтерне» и неизбежной победе коммунизма. В ранней советской романтике это звучало как «От тайги до британских морей Красная Армия всех сильней» (П. Григорьев, 1920) или как «Но мы еще дойдем до Ганга, / Но мы еще умрем в боях, / Чтоб от Японии до Англии/ Сияла Родина моя» (П. Коган, 1940)⁴⁹.

Стилистику «бескрайней Родины» сегодня всё охотнее эксплуатирует и сам Путин, который в ноябре 2016 г. на заседании Российского Географического общества в первый раз сказал (как бы в шутку), что «границы России нигде не заканчиваются». Вряд ли он хотел подчеркнуть сходство своей картины мира с взглядами Чингисхана («всюду, куда достигнут копыта монгольских коней»), но одним из формальных отличий стабильного государства от кочевого вождества (Chiefdom) действительно считается наличие четких географических границ. Их фиксация и уважение, закрепленное в праве. Реальную цену путинских «шуток» про границы испытали на себе сначала Грузия в 2008 г., а затем Украина в 2014 и 2022 г.

Экспансионизм был характерен и для европейских империй, но он иссяк на несколько поколений раньше, в эпоху критики «империализма» и «геополитики». С середины ХХ века европейская цивилизация начала рациональный переход от теряющей хозяйственный смысл военной экспансии к распространению финансового, культурного и технологического влияния. В советском дискурсе это трактовалось как «общий кризис капитализма» и крушение мировой колониальной системы с переходом к неоколониализму. Запад же (отталкиваясь от эмпирики, а не от теоретического догмата) говорил о переходе от «hard power» к «soft power» и от «геополитики площадей» к «геополитике потоков» — денежных, информационных, технологических, миграционных и др. СССР, верный сталинской евразийской догме, упорно тратил ресурсы на борьбу за расширение зоны силового контроля. Конкуренцию в сфере soft power он с течением времени необратимо проигрывал — как Золотая Орда проигрывала культурную, технологическую, а в интегральном итоге и военную конкуренцию окружающим оседлым цивилизациям.

Пространство вместо времени. Идея коммунизма растет из синкретической абстракции «тысячелетнего царства справедливости и добра», о котором повествовал еще Коммодиан на закате Рима. Коммунизм по умолчанию подразумевает вечность; в нем отсутствует классовая борьба и невозможны и революции — «локомотивы истории». Получается довольно грубо подретушированный для широких народных масс миф царства Божия на земле с остановившимся временем. Поскольку, согласно Вероучению, внутренних противоречий в СССР нет, установлению всеобщего счастья препятствует лишь сатанинское буржуазное окружение и его агенты, которые подлежат уничтожению в огне Армагеддона (= Мировой революции)⁵⁰. Идея вечности неразрывно связана с идеей экспансии: и то, и другое не знает границ. Сатана должен быть истреблен всюду и везде — иначе зачем Великий Поход и понесенные в борьбе роковой жертвы?! С другой стороны, насколько примитивно должна быть устроена социокультурная среда, чтобы подобные ментальные конструкции находили отклик в общественном мнении, да еще назывались «наукой».

С рациональной точки зрения трудно понять, зачем Советскому Союзу понадобился еще Афганистан — когда с избытком хватало нарастающих проблем в собственной Средней Азии. Если же встать на точку зрения варварского синкретизма, который обширность владений путает с величием, многое становится понятней. В том числе и про путинскую Россию.

Площадь Российской Федерации, округляя, 17 млн км² при населении 145 млн человек. Площадь современной Японии 0,38 млн км² при населении 125 миллионов. По размеру Япония меньше одной Архангельской области в составе России (0,41 млн км²), Забайкальского края (0,43 млн км²) или Магаданской области (0,46 млн км²). Не говоря уж про Красноярский край или Якутию. При этом номинальный ВВП Японии составляет 5 трлн долларов; ВВП всей РФ менее 2 трлн долларов…

Казалось бы, есть чем заняться на собственной территории. Но нет, экспансия важнее. Давно ли Япония тоже была империей?

Борьба с инвестициями#

В 1918 г. В.И. Ленин объявляет войну твердой валюте. И одерживает победу — погрузив страну в голод и разруху. В 1922 г. он, наконец, осознав достигнутые результаты, твердую валюту восстанавливает. Вместе с правами частной собственности.

Начинается НЭП; всего за год голод исчезает, начинается мощный восстановительный рост — более 50% в год. Однако в 1926 г. частную инициативу и конвертируемый червонец вожди опять выводят из оборота. В ответ производство хлеба снова падает. На рубеже 30-х гг. начинается вторая волна экспроприации — и вместе с ней второй советский голод. Потери населения достигают 9–12 млн человек.

С рациональной точки зрения — тупая и преступная дикость. С точки зрения евразийских вождей — приемлемая плата за разворот страны к скифским идеалам и получение тотального вождеского контроля.

В 1918–1922 гг. и в 1930–1933 гг. Советская власть в лице пролетарских «продовольственных отрядов» ведет себя по отношению к крестьянам как ксенократические баскаки XIII–XIV вв. по отношению к восточно-европейским земледельцам. Или как опричники XVI в. по отношению к Земщине. Вожди пролетариата не могут приобретать плоды крестьянского труда за деньги, потому что денег (настоящих, т.е. конвертируемых) у них нет. И быть не может — как не было их у кочевников, искренне презирающих оседлое производство, прибыль, капитал, частную собственность и т. п.

По справедливому мнению, Ленина/Сталина, твердая валюта работает на укрепение частной собственности и буржуазии, которые являются классовым врагом и конкурентом. Причем более успешным конкурентом — ибо частник эффективнее и быстрее реагирует на платежеспособный спрос и за счет накопленного капитала может перетягивать на себя материальные ресурсы, сырье и кадры. С точки зрения вождей это недопустимо: ресурсы должны принадлежать народу (то есть вождям) и расходоваться на производство не того, за что готов платить потребительский рынок, а того, что требуется вождям.

Теоретически такой мобилизационной системе деньги («капитал») вообще не нужны. Великое Учение прямо подразумевало замену денежного товарооборота безденежным продуктообменом — что тоже характерно для кочевой архаики. Но на практике подобная замена оказалась невозможной: в экономике XX в. обращается слишком много очень разнородных товаров и услуг, чтобы их можно было менять на основе бартера (того самого «мешочничества», с которым партия так решительно боролась — видимо, забыв, что бартер и есть реальное воплощение безденежного продуктообмена).

Протоптавшись три года в кровавом тупике 1918–1921 гг., потеряв 7–9 млн населения и получив Ярославское, Тамбовское и Кронштадтское восстания, Ленин с 1922 г. все-таки решил вернуть твердые деньги. Временно, как он полагал. Однако допустить, чтобы частник мог всерьез их консолидировать, накапливать, по личному произволу инвестировать или выводить за рубеж — тем самым разрушая партийную монополию — Советская власть никак не могла. НЭП слишком ярко и убедительно показал конкурентные преимущества капитализма. Стало ясно, что частная инициатива того гляди перетянет одеяло на себя, оставив в распоряжении Совнаркома лишь налоговые отчисления — будто он заурядное буржуазное правительство.

Партийные опричники такого допустить никак не могли: им требовалась тотальная власть и тотальный контроль. Экономика должна производить не то, за что готов платить платежеспособный спрос в лице «мещан» (мещанам в первую очередь нужна еда, одежда, жилье…), а то, что хочется Вождю. Вождю же хочется побольше оружия для Мировой революции и глобальной экспансии. Однако платить за стреляющее железо ему (в отличие от «мещан» с их маленькими интересами) нечем, ибо твердая валюта по каналам свободного рынка утекает к руке «буржуев», которые в погоне за наживой производят как раз еду и одежду.

Товары потребительского рынка приносят прибыль, которая (при циркуляции в стране твердой валюты) накапливается в руках классового врага и усиливает его позиции. Оружие же на внутреннем рынке не продается и никакой прибыли не приносит — только чистый убыток. А трудящимся, занятым выплавкой чугуна и стали, все-таки надо платить. Но не валютой же!

Конвертируемая валюта в стране победивших скифов обречена минимум по двум причинам: во-первых, она стекается в руки более гибкого и эффективного производителя в лице буржуазии. Плюс, она обслуживает материальные интересы мещан, то есть способствует ослаблению революционного духа asabiyyah. Во-вторых, она тормозит структурный разворот экономики в сторону милитаризации, ибо ограничивает военные расходы лишь средствами, вернувшимися в казну в виде налогов.

Истинный Вождь, рыцарь победного произвола, на такое унижение со стороны конвертируемой валюты, конечно, никогда не пойдет: госбюджета ему мало, он хочет контролировать весь ВВП и все циркулирующие в стране деньги. Потому что, как справедливо заметил в XIII веке Плано Карпини, никто не смеет сказать: вот это мое, а вот это его — ибо всё принадлежит тов. Сталину…

Только тов. Сталин в действительности распоряжается, отчуждает и владеет любым имуществом, расположенным на территории Советского Союза — включая и подневольных людей. В том числе (это важно!) он де-факто владеет и всей денежной массой, которую в любой момент может обнулить на руках у слишком шустрых конкурентов, перенастроив печатный станок. Если же валюта настоящая (то есть защищена частным правом и государственными институциями), то никакой абсолютной власти не получается: любой буржуй, накопив некоторое количество конвертируемых дензнаков, может тратить их по своему усмотрению, финансируя проекты, которые нравятся лично ему, а не всенародному вождю. И таким образом оттягивать на себя ресурсы, которые по чести должны принадлежать лишь великому и могучему т. Сталину.

Как любое вождеское (то есть марксистское) правительство, Совнарком с 1926 г. опять принимается печатать пустые дензнаки — сначала понемногу, потом все больше. Как нам объясняют, это для финансирования индустриализации. То есть для строительства упомянутых выше железных дорог — с упомянутым выше сокрушительным успехом. Денежный рынок, естественно, реагирует на эмиссию падением обменного курса. Конвертируемые червонцы подскакивают в цене и утекают из оборота — либо вместе с золотом и серебром прячутся под половицу «на черный день», либо утекают за рубеж на оплату контрабандного спроса на товары народного потребления, которые советская экономика не хочет или не может производить.

Советская власть в очередной раз явно проигрывает конкуренцию более эффективному и естественному хозяйственному механизму. Поэтому с 1925 г. конвертация рубля негласно приторможена, а в 1926 окончательно запрещена. Обменный курс более не сдерживает эмиссию, Совнарком может вволю печатать пустые дензнаки для выплат труженикам индустриализации. Конкуренция на рынке труда со стороны нэпманов (у них зарплаты были выше, к ним стекались лучшие кадры) тоже практически устранена. Деться пролетариату некуда, приходится работать за деревянные рубли и продовольственные талоны: всё лучше, чем с голоду помирать.

Все это замечательно, но в ответ с 1927 г. сначала замедляются, а в 1928 г. вообще прекращаются рыночные поставки хлеба в города (хлебный самотёк в сталинской терминологии). Это логично: власть, как в 1918 г., опять предлагает крестьянам сдавать хлеб за пустые фантики, к тому же по заниженной монопольной цене. Экономический смысл сельского производства исчезает как в 1918 г.: крестьяне не дураки работать себе в убыток на дядю из Кремля.

Нормальную рыночную реакцию села Сталин воспринимает как саботаж со стороны классового врага. И вполне в традициях псевдокочевого «дуального администрирования» реагирует карательно-экспроприационными походами против земледельцев, по-ордынски опираясь на принцип солидарной ответственности. Экспроприаторам, понятно, удобнее работать с коллективными хозяйствами, чем гоняться за каждым отдельно взятым фермером.

Наиболее оборотистые и толковые крестьяне («кулаки») объявлены врагами, их следует уничтожить как класс — разным прочим середнякам в острастку и наущение. В сущности, он и здесь повторяет ходы Ленина 1918–1919 гг. Но ему уже заметно легче: социальные группы, способные организовать сопротивление, к этому времени беспощадно подавлены, еще одна гражданская война народу уже не под силу. К тому же за годы НЭП экономика приподнялась, есть что грабить и чем платить опричникам из ЧК-ГПУ. Их статус, за ненадобностью подорванный в годы НЭП, быстро восстанавливается. Земщина, то есть, пардон, колхозная деревня, обреченно подчиняется.

Характерно, что в партийных дискуссиях по «хлебному вопросу» (с 1923 по 1927 гг. «вопрос» пребывал в тени — хлеба хватало) Сталин упорно отстаивает формулу «нечто вроде дани»⁵¹ для описания отношений между ВКП(б) и земледельцами. По сути, так и было: сталинские баскаки облагали крестьян именно данью — произвольной и запредельной, «под метелку». В российской хозяйственной практике слово не употреблялось уже лет двести — и вот опять то же самое…

В материальном смысле возврат к ксенократическим грабительским приоритетам означал голодную смерть миллионов крестьян. Но Вождя это не беспокоило. Так в прежние времена «кочевое ядро» ничуть не беспокоилось о судьбах оседлой периферии: бабы новых народят. На повестке куда более важный вопрос укрепления личной власти и строительства военно-мобилизационной империи. В ХХ веке для этого требуется серьезная оборонная промышленность, поэтому наряду с псевдокочевой экспроприационной доминантой Сталин вынужден развивать и оседлый сектор. Но не свободный рыночный, а исключительно под своим административным контролем.

Идея экспансии и мировой революции постепенно сменяется заботой о сохранении тоталитаризма в «одной отдельно взятой стране». Фаза псевдокочевой романтики («приобретут же они весь мир!») сменяется фазой оседания пролетарских вождей на землю. Великий Хан (кочевой) вынужденно превращается в Великого Султана (оседлого). Это расщепление ценностей в конце концов и погубило Советский Союз: экономический рост невозможен без адекватного экономического интереса, то есть восстановления частной собственности и сопутствующих правовых гарантий. Иррациональные революционные традиции партийной номенклатуры этому яростно сопротивляются. Объективный конфликт между ордынскими «идеалами» и европейскими «интересами» в как бы бесклассовом и как бы бесконфликтном социалистическом обществе быстро углубляется. Но говорить об этом никто не смеет.

С тех пор и вплоть до горбачевского коллапса административно-экспроприационная колхозная модель, несмотря на неусыпный контроль и попытки экстенсивного расширения запашки («подъем целины»), так и не смогла накормить страну. В 1946–1947 гг. опять голод (потери 1–1,5 млн человек)⁵². После ухода Сталина голод (настоящий, смертельный) больше уже никогда не повторялся, но это не значит, что сельское хозяйство стало работать лучше. Просто государство, немного сместившись в сторону оседлых приоритетов, закономерно отказалось от чисто ксенократического отношения к населению и стало чуть больше задумываться о трудовых резервах — которых внезапно перестало хватать. В бочке, которая 40 лет казалась вождям бездонной, вдруг показалось дно. Отсюда же и лихорадочные попытки Хрущева решить «жилищный вопрос», который наряду с «хлебным» невероятно обострился в ксенократическую эпоху.

Тем не менее, колхозы свое разрушительное дело продолжали делать. В 1962 г. — Новочеркасский расстрел рабочих, возмущенных ростом цен. В 1963 г. — хлебный кризис. Дореволюционных показателей на мировом рынке, включая объемы экспорта, не удалось достичь ни разу за все 70 с лишним советских лет, — вплоть до окончательного крушения сказки про «общенародную собственность».

В эпоху позднего Хрущева и раннего Брежнева, чтобы избежать повторения ленинско-сталинских циклов голода, СССР начинает закупать за границей все больше зерна, расплачиваясь золотовалютными резервами и нефтью; Сталин бы их за это расстрелял. С одной стороны, это знак хотя бы частичного возвращения к оседлой рациональности. С другой — начало конца. От ордынского отношения к народу как к бесправному, бесплатному и неисчерпаемому мобресурсу, Советская власть переходит к поиску механизмов его поддержки и стимуляции. На этой поляне она (в отличие от военного противостояния с опорой на нищету и asabiyyah) обречена на стратегическое поражение: у Запада все, что касается мирного соревнования, получается значительно лучше.

Интенсификация обитаемого пространства, производительность труда и качество жизни никаким боком не вписываются в архаическую псевдо-кочевую картину мира. Система строилась и проектировалась под мобилизацию, Великий Поход и войну, но никак не под мирное сосуществование и экономическую эффективность. Войну — пусть с безумными потерями и при массированной поддержке со стороны развитых стран, — Советский Союз с грехом пополам выиграл. Но последующий мир полностью и безоговорочно проиграл.

Сталин и Грозный#

Если для Ивана Грозного механизм реанимации ордынских политических традиций реконструируется предположительно, то обращение Сталина к опыту Ивана было, во-первых, совершенно осознанным, и, во-вторых, оно хорошо документировано многими свидетельствами⁵³.

До середины 1930-х гг. образ царя Ивана трактовался советской исторической наукой строго по Марксу: воплощение классовой эксплуатации, империализма и национального гнета. После укрепления Сталина в качестве Вождя одной отдельно взятой страны оптика меняется на прямо противоположную: Иван Грозный оказывается «исторически прогрессивной силой» (формула Сталина), а опричнина — «целесообразным инструментом» укрепления государственности, централизации, подавления классовых врагов и защиты от губительного влияния Запада. Пересмотр исторической перспективы сопровождался расстрелами и репрессиями десятков видных историков-марксистов⁵⁴.

С конца 1920-х годов Сталин все чаще возвращается к опыту Грозного и примеривает его на себя. Интересуется он и Чингисханом. Его комментарии, записанные собеседниками, красноречивы: боярскую оппозицию царь Иван, де, «не дорезал» — и это его большая ошибка; после каждого цикла репрессий он каялся и замаливал грехи, вместо того, чтобы закручивать гайки дальше… Биограф Сталина Д. Волкогонов отметил, что в «Курсе русской истории» из сталинской библиотеки рукой Вождя подчеркнута фраза Чингисхана: «Смерть побежденных нужна для спокойствия победителей»⁵⁵.

Но важнее практические заимствования. Для истребления политических конкурентов Грозный создал свободную от прежних норм («опричь закона») экзополитарную группировку из худородных и чужеродных людей, заведомо не имевших карьерных шансов и целиком от него зависящих. Ленин — властолюбивый популист, начинавший политическую карьеру среди оппозиционно настроенных интеллектуалов, по мере расширения вождеских амбиций все откровеннее смещал зону опоры на все более и более маргинальные слои. Сталин в борьбе за личную власть шел этим же проторенным предшественниками путем. Первым ограничителем для его полновластия стала созданная Лениным партия и укрепившиеся в ней маститые большевики от Троцкого до Бухарина («старики»). В борьбе с ними Сталин сначала действовал как Ленин, отжимая конкурентов по одному. Позже, войдя во вкус, — уже скорее как царь Иван или Чингисхан, сплеча истребляя противников целыми группами.

Собственно, к концу жизни Ильич тоже не очень церемонился: в старости такого рода персонажи меньше заботятся о соблюдении приличий, и тайное нутро внезапно выпирает наружу. В 1921 г. Ленин почувствовал, что советская бюрократия связывает ему руки. Отчасти потому, что прагматики в партии осознали губительность его варварских действий. Отчасти, наоборот, потому что «верные коммунисты» опасались, что он может поступиться идеологическими принципами и дать потачку буржуазии. В любом случае его поддержка в ЦК слабела. Ленин среагировал чисто по-ленински: пошел в атаку. Развернул решительную чистку рядов, вдвое уменьшив число членов партии — естественно, главным образом за счет своих влиятельных противников и их групп поддержки.

Сталин, предельно внимательно следивший за всем, что касалось распределения власти, понял и подхватил тренд: сразу после смерти Ленина в 1924 г. был объявлен «ленинский набор» в РКП(б). Численность партии была восстановлена за счет притока свежих маргиналов, жаждущих карьеры. Кадровая структура партии резко изменилась: общий культурный и профессиональный уровень снизился, зато поднялся градус энтузиазма и непримиримости. Новые члены на 92% были из малограмотных рабочих и беднейшего крестьянства; Сталин (как, впрочем, в ту пору еще и Троцкий!) был для них вождем, открывшим дверь в кадровый лифт.

Поддержка снизу была обеспечена. Но обострилась конкуренция наверху. Здесь он действовал очень осторожно: используя аппаратный контроль за кадрами, терпеливо превращал ленинскую карательную структуру ВЧК-ГПУ в свою личную опричнину НКВД. Ленин создал ВЧК, чтобы террором сломить сопротивление «имущих классов». В начале 1922 г. ему пришлось преобразовать ее в ГПУ, сократив штатную численность практически втрое, с 90 тыс. сотрудников до 33 тысяч. Чекисты открыто выступили против НЭП — они понимали, что новый курс Вождя подрывает их влияние и интерес в деликатной сфере «пролетарских экспроприаций». Сталин в ту пору держался в кильватере Ленина и учился у него манипулировать группами интересов.

Рассмотрим лишь один (хотя очень красноречивый!) пример его ксенократической кадровой политики.

Сталин и еврейское засилье. В июне 2013 г. Владимир Путин неосторожно ретранслировал популярный миф, заявив, что «первое советское правительство примерно на 80–85% состояло из евреев»⁵⁶. Это грубая фактическая ошибка с нехорошим запахом. На самом деле из 15 членов первого Совнаркома (учрежден 26 октября 1917 г.) евреем был один Лев Троцкий: итого 7%. Если взять все руководство Совнаркома за первые 5 лет после революции (1917–1922 гг.), то из 57 его членов евреями были шестеро: 11%⁵⁷.

Скрупулезный анализ примерно шести тысяч личных дел всех крупных советских руководителей с 1917 по 1941 гг. привел автора исследования о «еврейском засилье» к эмпирическому выводу: во всех органах советской власти доля этнических евреев обычно колебалась от 15 до 20%. Что совершенно естественно, ибо по статистическим данным за 1916 г. 14,9% городского населения Российской Империи считали своим родным языком идиш или иврит. Поскольку многие горожане, не переставая считать себя евреями, в быту говорили по-русски (тот же Троцкий, например), легко понять, что доля евреев в российских городах перед революцией была более 15 процентов. Скорее, ближе к 20. Поскольку государственные учреждения (даже пролетарские) обычно формируются из более-менее образованных людей, а такие люди тяготеют к городам, ничего поразительного или подозрительного в наличии примерно 20% этнических евреев в советских органах власти нет.

Примерно так в действительности и оказалось: из 97 членов и кандидатов ВЦИК евреями были 19 (20%); из армейского руководства разного уровня не более 17%; из членов ЦК РСДРП(б) 23% и т. д. В целом из 287 высших советских начальников всех ветвей власти в первый год революции этническими евреями оказались 55 человек, 19%⁵⁸. Никаких путинских 80–85% и близко нет. Но он же откуда-то эту байку взял! Неужели сам выдумал?! Вопрос архиважен для понимания устройства ленинско-сталинской империи и империи Путина, как ее наследницы.

Октябрьскую революцию и ее вождей В. В. Путин откровенно недолюбливает — они разрушили Россию, а ему теперь давай, восстанавливай… Однако опыт одного из этих вождей, а именно И. В. Сталина, он никак не может игнорировать — потому что Сталин в восстановлении империи добился очевидных (с точки зрения «коллективного Путина») успехов. Очень важным приемом из сталинского имперского арсенала была бессовестная пропаганда и перманентная чистка коммуникативной памяти. В частности, манипуляции с героическим эпосом. Коллективный Путин это хорошо знает и грамотно использует: то, что творит с фактами его пропаганда, непривычного человека валит с ног.

В данном случае путинский эпос повествует о сокрушении российской государственности злонамеренным «малым народом», который, де, в 1917 г. «выскочил из-за черты оседлости с наганом»⁵⁹. Расчет безошибочный: лузеры и маргиналы, на которых опиралась ленинско-сталинская, а теперь в значительной части и путинская система, любят глубокомысленные объяснения в стиле борьбы классов или теории заговоров, которые снимают с них ответственность за их личные неудачи и возлагают ее на кого-то другого. Например, Дональд Трамп лечит тайные страхи своих сторонников (они инстинктивно чувствуют, что теряют почву под ногами, но боятся назвать вещи своими именами) рассказами про «тотальный заговор либералов» — и здесь они с Путиным верные соратники.

Впрочем, Трампу сложнее: система, внутри которой он бьется за власть и которую готов в этой битве разрушить, оказывает сильное сопротивление. Путину система потакает — благо, нащупала знакомые рельсы. Ей неважно, на кого валить: на «Биг Фарму», на «Глобальный Запад», на буржуазию, кулаков, помещиков, попов, врачей-вредителей, менделистов-морганистов, иностранных агентов… Но байка про «заговор Сионских мудрецов» — безошибочный выбор на все времена. По крайней мере, для России.

Но все-таки — откуда взялась легенда про проценты, которые по умолчанию подразумевают некоторый объективный расчет?

Доброкачественный анализ, установив нормальную статистическую долю лиц еврейской национальности в советском руководстве, вместе с этим обнаружил один сногсшибательный случай поразительного отскока от нормы. Эмпирически установлено необъяснимое с точки зрения статистики и теории вероятностей изменение числа евреев в одной (и только в одной, но зато в какой!) ветви сталинского менеджмента. Речь об органах ВЧК/ГПУ/ОГПУ/НКВД — причем в весьма короткий интервал времени.

В первые пять лет после революции (1917–1922 гг.) из 38 членов высшего руководства ВЧК евреями были 6 человек: 16%. Ничего экстраординарного. На уровне межрегионального руководства (республики, края, автономные области, губернии сложного состава) из 73 начальников евреями были 8 человек (11%). На губернском уровне (печально известные массовым террором «губчека») из 593 руководителей с установленной национальностью евреев оказалось 63 человека — опять 11%. Гораздо меньше, чем говорит эпос, и уж точно никаких 80–85%.

Загадки начинаются позже. И нарастают сразу по двум направлениям:

• во-первых, по мере укрепления политических позиций Сталина увеличивается общая доля евреев в руководстве карательных органов;

• во-вторых, опережающими темпами она растет именно в центральном аппарате; в регионах процесс отстает.

На уровне губернского руководства ГПУ/ОГПУ в 1922–1926 гг. евреев 15%; в 1926–1930 гг. — 19%; в 1930–1934 гг. — 24%. В центральном аппарате ОГПУ в 1929 г. евреев 23%, а в 1930–1934 гг. уже 41% — вдвое больше демографической нормы. И это только начало. В 1934 г. ОГПУ преобразуется в НКВД. К 1936 г. доля евреев в центральном аппарате подскакивает до 56% (20 человек из 36). С 1936 по 1938 г. (период подготовки и осуществления Н. Ежовым «Большого террора») центральный аппарат НКВД увеличивается втрое, при этом доля евреев остается несоразмерно высокой: 53 человека из 102, то есть 52%.

С окончанием «Большого террора», приходом Берии и уничтожением Ежова за два с небольшим года в новом составе центрального аппарата НКВД в 1941 г. из 83 человек остается лишь 9 евреев (11%). В провинции их еще меньше. Невероятные и необъяснимые никакими демографическими нормами отклонения⁶⁰.

Зафиксируем факты и ограничим рамки возможных интерпретаций.

1. Да, в одном конкретном ведомстве (ОГПУ-НКВД) в одно конкретное время (примерно 7 лет с начала 1930-х до декабря 1938 гг.) в сталинской империи действительно наблюдалось противоестественное еврейское засилье.

2. Уж что-что, а кадровую политику вождь всегда держал в центре внимания («кадры решают всё» — его кредо). Тем более в НКВД, да еще в центральном аппарате, прямо под боком… Столь радикальные этнические флуктуации в ключевом для Сталина ведомстве никак не могли происходить без его ведома и одобрения.

3. Тезис народного эпоса о том, что евреи хитроумно пролезали в НКВД, чтобы оттуда вредить русскому народу, для рационального разума не убедителен. Впрочем, эпос тем и силен, что ему плевать на рациональный разум.

Во-первых, почему евреи не «пролезали» с вредительскими целями в состав Совнаркома, Верховного Совета, ЦК ВКП (б), РККА и прочих органов советской власти?

Во-вторых, почему они начали «пролезать» в НКВД так поздно, а до того 15 лет ленились? Как нам объяснил бдительный тов. Толстой, они же выскочили из-за черты оседлости в 1917 г. и (по сообщению тов. Путина) сразу захватили 80–85% в первом советском Правительстве. А в ЧК, значит, не стали захватывать…

В-третьих, самый страшный удар по русскому народу (а равно и по украинскому, казахскому и многим другим) был нанесен во время коллективизации, в самом начале 1930-х; как раз в это время доля евреев в карательных органах невысока и лишь начинает расти — причем главным образом в Москве. Максимума она достигает позже, когда коллективизация и ее ужасы уже пройдены, удар нанесен.

В-четвертых, при таком походе приходится допустить, что не только евреи дьявольски изворотливы, но и тов. Сталин, мягко говоря, сильно глуповат. Не заметить сверхнормативного накопления «подозрительной нации» в главном системообразующем ведомстве на Лубянке — это надо было суметь!

Нет, с теорией еврейского заговора что-то не так. Раз нечто подобное случилось в НКВД, значит, Вождю, скорее всего, это было нужно.

Сам автор «этно-статистического обзора» склонен полагать, что Сталин для укрепления личной власти заранее планировал тотальную зачистку старых элит (партийных, военных, хозяйственных, спецслужбистских…) с тем, чтобы потом свалить вину за террор на евреев — и концы в воду. Для чего заранее стимулировал их сверхнормативное накопление в карательных органах — чтобы после выполнения задачи пустить в расход вместе с Ежовым.

Однако возможно и другое объяснение, скорее развивающее, чем опровергающее точку зрения автора. История удивительно напоминает формирование опричнины Иваном Грозным — с ее подчеркнутой чужеродностью и экзополитарностью, террористическими задачами и полной материальной и административной зависимостью от Вождя. Сходен даже срок функционирования: около 7 лет с последующей утилизацией. Вряд ли Сталин строил еврейскую версию НКВД конкретно под «Большой террор». Скорее, для него (как и для Грозного), это был универсальный инструмент укрепления личного контроля и уничтожения любых угроз своему персоналистскому режиму. Источником угроз ему мнилась старая ленинская партноменклатура, военная верхушка и государственная бюрократия («родовитое боярство» в понимании Грозного). С этими товарищами, главным образом, и была призвана разбираться его новая опричнина с начала 1930-х. Большой террор стал лишь завершающим победным аккордом в этой кровавой сюите.

Эпопея, как и у царя Ивана, завершилась полным успехом в смысле истребления внутренних конкурентов. Не менее успешно прошла и операция прикрытия: в коммуникативной памяти, лишенной доступа к фактам, сформировался расплывчатый, но несокрушимый синкретический шаблон: во всем виноваты евреи; их во власти было немерено: в газетах сплошь еврейские фамилии. Всегда и везде — начиная с 1939 г. советская пропаганда об этом заботиться, не покладая рук с пиком информационного давления уже после войны, во время всенародной битвы с безродным космополитизмом

Отсюда и путинские байки про 80–85%. Это евреи разрушили Престол-Отечество и захватили власть в 1917 г.; они сломали спину православному крестьянству во время коллективизации; они организовали ГУЛАГ с одной стороны и провалы в экономической политике с другой. Вредили России сначала тем, что укрепляли террористические структуры ВКП(б) и НКВД, а потом тем, что подрывали патриотическую политику этих структур. Короче, Октябрьская революция — результат преступного иудо-масонского заговора, поэтому органы госбезопасности никогда не позволят врагам очернять ее исторические завоевания и свершения. А тов. Сталин в 1937–1938 гг. евреев за их злые дела все равно покарал с помощью истинно русского человека Ежова с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками.

Как показывает объективный анализ, при истинно русском Ежове евреев брали на службу в НКВД значительно активнее, чем при еврее Ягоде. А «карать» их начал лишь тов. Берия с осени 1938 г. — и не во время «Большого террора», а сразу после его окончания. Что тоже вряд ли могло случиться без сталинского указа.

Но кого и когда в социалистическом Отечестве интересовал объективный анализ? И кто посмел бы его сделать? Советские люди жили, живут, и еще долго будут жить в пространстве пропагандистского эпоса — и тов. Сталин с тов. Путиным это понимают лучше кого бы то ни было.

Как и у Ивана Грозного, платой за успешную гиперцентрализацию власти стала отложенная (ненадолго) стратегическая катастрофа изможденного и лишенного правовой традиции социально-экономического пространства. Причины катастрофы униженная до первобытного синкретизма коммуникативная память не в силах осознать. Она утешается сказкой о том, как враги-инородцы и агенты буржуазии захватили власть, а товарищ Сталин с ними боролся и побеждал. Вот сейчас его нет — и потому опять все плохо! Одна надежда на крутого парня Путина…

Путинскую корпорацию подобные настроения очень даже устраивают. Аналитики из ФСБ знают, что «глубинный народ» чутьем ищет и ждет харизматичного вождя. Значит, вождя им надо сконструировать и представить. Как очередную соску-пустышку по лубянским чертежам.

Уничтожив прежнюю партийную элиту, Сталин по-ленински заменил ее отмороженными выходцами из периферийных низов — Берия, Маленков, Хрущев и пр. Перед ними открылись невероятные карьерные перспективы — в обмен на безоговорочную лояльность. Позже этот опыт творчески развил Мао Цзэдун, которому после провала «Большого скачка» тоже было необходимо зачистить сравнительно квалифицированные старые кадры, которые понимали, что дело плохо. В качестве расходного материала Мао тоже использовал малообразованную провинциальную молодежь — хунвейбинов. Операция называлась «Огонь по штабам», а топливо для огня подбиралось по тем же опричным принципам. Корни которых, в свою очередь, уходили к экзополитарным практикам средневекового Востока. В европейском культурном ареале подобные акции успеха давно не приносят и популярностью не пользуются. Разве что на месте былого владычества Османской империи на Балканах.

Интересно наблюдать, как много сил и средств лубянская корпорация сегодня вкладывает в поиск и консолидацию политических маргиналов в Западной Европе — в привычном расчете расшатать устоявшиеся демократические режимы. При этом она с одинаковым энтузиазмом вербует как крайне правых, так и крайне левых отморозков — лишь бы они были готовы на все. Похоже, это и есть практическое воплощение тех самых «исторических скреп», о которых так любит рассуждать коллективный Путин.

Советские и постсоветские скрепы#

Во время президентских выборов 2024 г. Путин заявил о формировании «новой молодой элиты из участников СВО» — отборных маргиналов, поднаторевших в организации правового беспредела в зоне военных действий и оккупации. Ход вполне ожидаемый; война понемногу заходит в тупик, и он заранее готовит меры против заговора «старой гвардии», которая лучше других понимает масштабы и цену провала. А участникам СВО, как опричникам и хунвейбинам, терять нечего. Впрочем, здесь тоже есть свои побочные последствия.

Важным следствием сталинской победы над старой номенклатурой стало истребление советской военной элиты, резкое ухудшение качества командования и последующие провалы в Финской войне и в первые годы Великой Отечественной. Опять ситуация, дикая для рационального европейского сознания, но вполне органичная для советского вождизма.

В ходе чисток 1937–1938 гг. было репрессированы (большей частью расстреляны) заведомо более 25 тыс. командиров высшего звена. Некоторые источники говорят о 35 тыс. — зависит от того, кого считать командирами. Об этом верующие в сталинскую борьбу с еврейским засильем предпочитают не знать и не помнить: среди военного руководства доля евреев была даже ниже демографической нормы — кого там было «чистить» с этнической точки зрения?

Между тем в годы Большого террора РККА потеряла 3 из 5 советских маршалов. Остались лишь не слишком образованные Ворошилов и Буденный, до икоты преданные Вождю, но ярко продемонстрировавшие свою некомпетентность в конкретной боевой обстановке: первый во время Финской войны, второй во время Вяземской катастрофы октября 1941 г.

Чистки выкосили 13 из 15 командующих армиями («командармов»); 50 из 57 командующих корпусами («комкоров»); 154 из 186 командующих дивизиями («комдивов») и 401 из 456 полковников. С такими потерями в командном составе, по мнению директора Британской академии Обороны генерал-лейтенанта Джона Кисзли (Lt. Gen. Sir John Kiszely, Director of the Defence Academy of the UK), вряд ли можно обеспечить оборону даже собачьей будки (идиома «to run a whelk stall»)⁶¹.

Гитлер со всей ясностью понял это по стыдным итогам Финской войны. Уже в мае-июне 1940 г. (Финская война завершилась 12 марта) он принимает решение о нападении на Советский Союз, который казался ему «глиняным колоссом без головы» (советская пропаганда перелицевала этот образ в более комплементарный: «колосс на глиняных ногах»). В начале июня в Германии уже начинается подготовка стратегического плана нападения. Это знают и понимают все в мире — но только не советские (постсоветские) граждане. Они до сих пор верят, что репрессии 1937–1938 гг. помогли сплотить командный состав, очистить его от потенциальных изменников и таким образом заложили основу великой победы 1945 г.

Парадоксальным образом, несмотря на чудовищные потери во Второй Мировой войне в сравнении с Первой (в 13–14 раз больше) и гораздо более глубокое отступление (в Первую мировую германские войска не продвинулись далее линии Рига-Черновцы, а во Вторую они через 10 недель взяли в клещи Ленинград, а через 16 недель были уже под Москвой) в коммуникативной памяти именно Вторая мировая война остается предметом национальной гордости. А Сталин — великим вождем. Видимо, эта форма ментальной зависимости неизлечима. И правда: если не восхищаться Победой (и еще, конечно, Гагариным и советским хоккеем!) — зачем тогда все перенесенные муки и обиды?

Главная загадка советской империи — иррациональный разрыв между пропагандой и реальными достижениями. На деле она всегда получала прямо противоположное тому, что обещала: начиная от «мира народам», «хлеба голодным» и «земли крестьянам» и кончая построением коммунизма. Но, несмотря на это, продержалась удивительно долго. Этот феномен невозможно объяснить, если не иметь в виду его виртуальной сущности, напоминающей сущность тоталитарной секты или псевдо-кочевой орды под командой харизматичного Вождя. Который ведет свой народ через беды и трудности по бесконечной пустыне — к недостижимому лучезарному миражу.

Вера творит чудеса.

Вот и сейчас ожидаемая победа в будущем и героический эпос в прошлом успешно заменяют собой стратегический провал в настоящем. Депрессивное «сегодня» в мобилизованной коммуникативной памяти как бы отсутствует: есть лишь великое «вчера» и великое «завтра». Эта фишка, однако, работает лишь в кастрированной коммуникативной памяти. Что ж, товарищи! Значит, будем резать… Не взыщите, — таково веление времени и исторических скреп. Не забудьте, пожалуйста, взять из дома перевязочные материалы: в условиях враждебного окружения у Родины опять не хватает ваты.

С условной ватой — как и с производством других материальных ресурсов — у подобных режимов хронические трудности. К концу жизни Советский Союз, стремясь удержать и расширить территорию, был вынужден большую часть своих сырьевых доходов тратить на поддержание «братских» коммунистических (следовательно, маргинальных) режимов. Этот груз, наряду с грузом Афганской войны и отсталой экономики, присоединялся к грузу дотационных республик внутри Союза. Очередной имперский парадокс: вместо того, чтобы выкачивать ресурсы из завоеванных территорий (как положено классической империи из советского учебника обществоведения), Советский Союз закачивал их в противоположном направлении — из метрополии в политически зависимую периферию. Ради скупки лояльности. Которой все равно уже не было, ибо «страны народной демократии», настойчиво требуя и получая дотации из Кремля, во-первых, считали, что этого слишком мало (что правда), и во-вторых, прекрасно видели, что капиталистические соседи все равно живут значительно лучше (что тоже правда).

«Империя наизнанку» была обречена платить за устаревший экспансионистский эпос запустением и деградацией собственного исторического пространства — не получая взамен даже символической лояльности. Наоборот, периферия с каждым годом все сильнее утверждалась в мысли, что ее обманывают, унижают и грабят. Какое ей было дело, что в старорусском цивилизационном центре люди живут еще хуже? Перед глазами стояла Москва — Образцовый Коммунистический Город. Она в сравнении с окружающим советским пространством выглядела благополучно. Хотя в сравнении со столицами развитого мира — увы.

Нечто похожее имеет место и сегодня: богатая Москва со стороны кажется воплощением путинской России. На самом деле она лишь ее витрина.

Крушение вывернутого наизнанку советского пространства закономерно началось с западного фланга, в социокультурном плане максимально далекого от псевдокочевых приоритетов. Сначала посыпались страны «народной демократии» в Европе: Польша, Венгрия, Чехословакия, ГДР, Румыния. В течение 30–40 лет протесты удавалось подавить танками — пока еще не были окончательно растрачены собственные демографические, экономические и идеократические ресурсы. Потом посыпались уже республики собственно СССР — и опять с запада.

В горбачевском референдуме 1991 г. о сохранении СССР отказались принимать участие 6 республик из 15 (с севера на юг): Эстония, Латвия, Литва, Молдова, Грузия и Армения. Что характерно, республики с азиатской политической традицией поддержали Союз с истинно советским единодушием, — понятно, основанном на фальсификациях. Дрейф электоральной системы к «ценностной Азиопе» начался не сегодня, путинский ресентимент имеет глубокие советские корни. С Кадыровым, Бердымухамедовым, Ким Чен Ыном, Си Цзиньпином и Сталиным у него общее дискурсивное поле и общий анамнез. А с Европой и США эти властные системы говорят на разных языках — особенно после разрушения второго (европейского) этажа российской культуры, начатого в 1917 г.

Сегодня наблюдается асимметричное продолжение процесса крушения советской империи — но уже внутри так называемого «славянского ядра». Война с Украиной казалась немыслимой и невозможной всего несколько лет назад — однако вот же она, у самой двери! Авторитарная, но увертливая и нацеленная на суверенитет лукашенковская Беларусь тоже совершенно не спешит растворяться в «русском мире». Скорее, наоборот. Воевать за Путина «брат» Лукашенко не будет; слова словами, но свою личную власть он никому не отдаст (в том числе и Кремлю) и поэтому дверь в Европу не захлопывает. После Украины эта территория будет первой в очереди на Запад. Опять придется удерживать силой?

Азербайджан, поскольку имеет собственные источники нефтяных доходов, уже не считает необходимым оказывать хотя бы символические знаки уважения к прежней метрополии и откровенно переориентировался на Турцию.

Армения — не от хорошей жизни — все откровеннее разворачивается в сторону Европы. Кремль в ближайшем будущем, естественно, постарается свалить Пашиняна, раскручивая интригу внутри Армении и подкармливая его конкурентов — но даже в случае удачи сможет оттянуть конец не более, чем на одно поколение. Примерно, как случилось в Грузии.

Интрига против Молдовы уже вовсю развернута. Однако, с опорой даже не на Приднестровье, а на еще более провинциальную Гагаузию. Так что и здесь дела идут не слишком успешно…

Путину, вставшему на имперские рельсы Сталина, нелегко. Он пытается удержать уходящие территории силой — а чем еще? Большинство населения РФ его поддерживает (на словах), но реально воевать не хочет. В сталинском СССР мнение большинства было производным от мнения Вождя и, вообще говоря, самостоятельного значения не имело; все альтернативы были просто стерты в порошок. При Брежневе большинство поддерживало ввод войск в Чехословакию и как минимум не протестовало против войны в Афганистане. Но альтернативы все-таки появились и давали себя знать хотя бы через «радиоголоса».

В путинской России альтернатива реально существует уже внутри страны — хотя в репрессированном и подавленном состоянии. Ее наличие по умолчанию признается и самой системой: речь об официально признанных 15–20% «чем-то недовольных». Это многие миллионы людей.

Путинская корпорация начала войну не от избытка сил; скорее, наоборот, потому что была не способна другими средствами остановить естественный уход в Европу своего западного фланга. Главное, конечно, Украины. Предложить ей конкурентоспособную модель мирного соседства с включением в Таможенный и Евразийский союзы Путин не сумел: предложение Европейского союза оказалось притягательнее. Это очевидное стратегическое поражение на уровне системы ценностей. Чтобы его замаскировать и расквитаться, у коллективного Путина не оставалось других средств, кроме войны. Само ее начало есть знак поражения — и только вывернутая наизнанку ментальная оптика бывшего СССР может этого не видеть. Для нее начало войны, наоборот, повод для детской радости и знак возвращения к простым и понятным сталинским истинам — абсолютно сказочным.

Проблема в том, что за победной сказкой опять, как и в случае Сталина, скрывается убогая материальная действительность. В частности, ландшафты. Сторонники ждут от Путина побед, причем масштабных и территориальных, в сталинском стиле: кому нужен Вождь без войны и захваченных земель?! С другой стороны, кому (кроме вождя и его прихлебателей) нужны новые территории, когда средств не хватает на подъем уже имеющихся?

Для псевдокочевой системы приоритетов Великий Поход — пусть все более виртуальный, как в КНДР — есть норма жизни. Если отбросить словесную шелуху про интересы трудящихся и борьбу за мир, то ради этой системы с вождями во главе и создавалась централизованно-милитаризованная модель Ленина-Сталина. Стационарное существование для нее — медленная неизбежная погибель, потому что мирную конкуренцию она проигрывает. Что и показал зафиксированный в памяти ландшафта опыт Хрущева и Брежнева.

Добиться в рамках этой системы повышения производительности труда, интенсификации, продуктивности и пр. также трудно, как с помощью серпа и молота рожать детей. Просто не тот инструментарий — и коллективный Путин в глубине души это отлично понимает. Но на развилке между условным корейским севером и югом выбирает север. Так этим людям комфортнее, сытнее и привычнее. А то, вишь, конкуренция, права человека, гражданские свободы и прочая европейская ерунда… так ведь можно и выборы проиграть!

Попытки диагноза/прогноза#

Многолетние наблюдения «Левада-центра»⁶² за социальной поддержкой Владимира Путина показывают, что уровень его популярности зависит не столько от пропагандистских накачек, связанных с избирательными кампаниями (хотя они тоже чувствуются), сколько от точности попадания в нерв милитаристски-державных ожиданий коммуникативной памяти.

Первый всплеск популярности (с 31% в августе 1999 г. до 84% в январе 2000 г.) объясняется жесткими действиями в Чечне, которые были восприняты как победа. Второй скачок — до 86% в декабре 2003 г. столь же явно связан с уничтожением прорвавшихся в Дагестан террористов Гелаева — что тоже было воспринято страной как военный успех. Третий — 88% в сентябре 2008 г. — война в Грузии. Четвертый — от 80% до 89% с марта 2014 до июня 2015 г., «Крымнаш» и появление вооруженных сил РФ («которых там не было») в ДНР/ЛНР. Пятый и пока последний скачок — 83%, март 2022 г., вторжение в Украину.

Мирные фазы в этой летописи отмечены снижением поддержки до 60–65%. Избиратель любит воюющего Путина, но начинает скучать и сомневаться в мирное время. Иррациональный выплеск asabiyyah позволяет забыть про цены, пенсионную реформу, скверные бытовые условия, невыполненные обещания, коррупцию, репрессии — и путинская корпорация прекрасно это сознает. В отличие от европейцев, которые со своим рационализмом просто не могут понять, как такое возможно.

Им просто надо вслед за Лениным/Сталиным заново открыть для себя золотое правило Ибн-Халдуна: бедный, голодный и бездомный народ воюет лучше сытого, довольного и сознающего свое частное право. Следовательно, для удержания власти главное — не давать народу расслабиться; вместо еды кормить пропагандистскими децибелами. И побольше героического эпоса! Вперед — и забыть про потери: мы за ценой не постоим.

Но это лишь краткосрочный уровень. На среднесрочном все заметно хуже, а в долгосрочной перспективе вообще беда. Дело не только в том, что надвигается демографическая катастрофа, экономический застой и технологическое отставание. Хуже, что Кремль уже не может хотя бы в теории предложить реальный выход из тупика. Как он не мог этого сделать перед лицом надвигающегося коллапса СССР, повторяя пустые слова про построение коммунистического общества, единый народно-хозяйственный комплекс и его исторические преимущества.

Реставрация советской системы приоритетов ведет к своего рода амнезии и утрате способности ориентироваться в пространстве-времени. Да, в сегодняшнем Кремле слышали, что потребление нефти будет сокращаться и цены на нее раньше или позже пойдут вниз — хотя бы из-за угрозы глобального потепления. Но сказать (и тем более, сделать) по этому поводу им нечего, поэтому лучше делать вид, что проблемы нет. Авось как-нибудь…

Да, они тоже заметили, что Газпром впервые с начала века в 2023 г. вместо прибыли принес прямые убытки. Ничего! Чтобы сохранить контроль, надо просто почаще повторять, что мы идем от победы к победе. И все будет хорошо. Ведь было же при Сталине?! (На самом деле хорошо при Сталине не было, и тем более не стало после его ухода — система просто развалилась. Но они этого в упор сами не видят, и другим не дают).

Да, они сознают демографическую угрозу. Но ведь война важнее, правда?! На наш век рекрутов хватит, а там хоть потоп… То есть, пардон, великая и могучая Российская Империя будущего. Тысячелетний рейх. Светлое коммунистическое завтра. Бессмертная Джамахирия или любой иной идеократический мираж. В принципе неважно — главное, чтобы пипл хавал.

Впрочем, креативный А. Г. Дугин (надо отдать ему должное) 17 декабря 2022 г. предлагает вполне конкретное решение:

Чтобы решить демографическую проблему России одним ударом, надо просто разом перейти от Модерна к Традиции. И всё. Города будут немедленно расселены, на земле сложатся крепкие православные семьи со множеством ребетят. Разводы — не то, что аборты! — будут запрещены. <…> За блуд — костер. За кражу — повешенье. За хулу на Царя — вечная каторга. <…> Черные стрелы монашеских шествий. Тихое напряженное сопение пахаря и храп статного сытого коня. Пронзительный запах парного молока в тумане…⁶³

Отличный пример катастрофы когнитивной, которая гораздо хуже любой демографической, ибо создает для нее (да и для всех прочих катастроф) духовный фундамент. То есть строит альтернативную реальность, к материальной жизни вообще не имеющую отношения. В эту альтернативно одаренную голову даже не приходит вопрос, куда при таком радужном повороте денутся 20 миллионов обитателей современного Московского столичного региона.

Как куда?! Ясно что сказано: города будут немедленно расселены!

Простите, вы не поняли. Если исходить из упомянутых ранее переселенческих норм начала ХХ века, на самообеспечение земледельческой семьи в условиях натурального хозяйства требуется 15 десятин. Округлим число семей в Московском регионе до 5 млн. Итого потребуется около 750 тыс. км². Площадь Москвы вместе с Московской областью 47,5 тыс. км². Для дугинского переселения этих людей в пространство Традиции потребуется в 15 раз больше земли, чем они более-менее комфортно занимают сейчас, в городском и пригородном ландшафте, построенном на основе Модерна. Чтобы вернуть их назад в светлые времена Ивана Грозного, потребуется площадь примерно двух Японий. Или одной Украины с половиной Беларуси в придачу.

Это вплотную, забор к забору, вообще без дорог, рек, лесов и монастырей, газовых сетей и силовых подстанций. Кстати, о лесах. Если их нет, где брать дрова и из чего рубить избу? А что с системой водоснабжения и канализацией, медицинским обслуживанием, наукой? Кто и где будет монтировать столь любимые Дугиным стратегические ракеты — сопящий пахарь на пару со статным конем в кузне? Товарищ даже не сознает, что предлагает пародию на пародию, утрированно пересказывая «День опричника» Сорокина. Увы, для него это предмет реальной веры. Поэт! Спаситель Отечества. Кремлевский мечтатель… Новый Александр Блок со своими замечательными «Скифами». Хотя — стоит отметить — у Дугина сказка уже с отчетливо оседлым привкусом. Можно ли назвать это прогрессом?

В принципе ничего нового: рутинный экзистенциальный ужас провинциального маргинала, осознающего свою второсортность перед сложным и непонятным Большим Миром. И отчаянное стремление развернуть процесс вспять, к простому и понятному эпосу — который потому и понятен, что сказочен. Именно с такими нехитрыми предложениями и обращаются к мировой периферии все глашатаи прекрасного вчера и прекрасного завтра — будь то иранские аятоллы с Хезболлой или Хамасом, или т. т. Дугин, Маркс, Ленин, Сталин и Гитлер с их нехитрыми народными идеалами.

Если дать Дугину волю, вместо решения демографической проблемы, «одним ударом» он по советскому канону получит прямо противоположный результат — как-то у них отродясь принято. Эмпирически доказано на примерах Пномпеня в Камбодже (число жертв городского населения более миллиона) и Петрограда в России 1918 г. Но какое этим господам дело до презренной эмпирики? Им важно решить функциональную задачу удержания себя, любимых, при власти.

На самом деле территория, над которой пролилась дугинская благодать, через месяц превратится в поле боя для опричников луганско-донецкого образца. Через три месяца (возможно, раньше) вместо проектируемого благолепия с «множеством ребетят» начнется эпидемия тифа или холеры из-за коллапса водопровода, канализации и системы здравоохранения. Через полгода над благолепными среднерусскими ландшафтами будет слышно лишь напряженное сопение каннибалов, разделывающих добычу — возможно, под звон колоколов, ибо идеологические шаблоны обычно умирают последними.

Перед вменяемой частью человечества встает серьезный вопрос: что делать со 146 миллионами людей (пока еще живых) на территории в 17,1 млн км², которые находятся под властным и информационным воздействием таких маниакальных персонажей как Дугин, Проханов, Патрушев и Путин? Окормляемая ими территория обладает ядерным оружием и страдает наследственным маниакально-депрессивным психозом. Который, как всегда в таких случаях, остается не осознанным самим пациентом и потому неизлечимым внутренними средствами.

Ждать от нее движения в сторону европейских ценностей (условно назовем этот сценарий «Прекрасная Россия Будущего им. А. А. Навального») нет оснований — во всяком случае, покуда не рухнет материальная система обеспечения, основанная на экспорте нефти. Привязанные к ПРБ им. Навального соображения либерально-демократической общественности о новой версии «общественного договора», эволюции в сторону «сервисного государства» и прочие заимствованные из оседлого европейского дискурса концепции теоретического смысла не лишены. Но практический интерес к ним может возникнуть лишь после очередного цикла крушения и распада псевдо-ордынской модели, которую успешно реставрирует коллективный Путин.

Пожалуй, стоит повторить: мирного, легального, демократического выхода из путинского тупика нет. Возможен переворот, заговор, загадочная смерть, гражданская война — всё, что угодно, кроме легального ухода императора-узурпатора. Назад в этой игре не ходят.

Наверное, это стоит еще раз подчеркнуть. Для оседлой империи Романовых (собственно, как и для империи Габсбургов) война была катастрофической ошибкой, глупостью и преступлением, которая в конечном счете привела к крушению режимов. Для псевдокочевой империи Ленина-Сталина война, наоборот, была естественным состоянием и питательной средой — как и для империи Чингисхана. Для этого режима, как показывает исторический опыт, губительным стал, напротив, мир — на фоне неугасших экспансионистских устремлений. Точнее, неспособность повысить продуктивность собственного экономического пространства, интенсифицировать хозяйственные ландшафты, увеличить производительность труда и производство товаров народного потребления.

Режим Путина, как и режимы средневековой кочевой Евразии или СССР, тоже опирается на всенародную мобилизацию, боевой дух asabiyyah, харизму вождя, экспансионистские мечты и ксенократическое отношение к подконтрольному населению и территории, которые рассматриваются им как источник ресурсов для ведения войны. В хозяйственном отношении режим по-прежнему держится за счет привлечения готовых изделий высокого технологического уровня из более развитого, свободного и конкурентного внешнего окружения — в обмен на сырье. В смысле геополитики речь идет о ядерном шантаже и попытках рэкета по отношению к внешнему окружению, исходя из открыто провозглашенного принципа «Нам терять нечего. А вам?»

В то же время он значительно гибче и адаптивнее советского, ибо признает право частной собственности. Его главное отличие — промежуточный характер или «гибридность», которая оставляет больше места для маневра, чем было у советских вождей. Путинский режим не так громоздок, зато более живуч.

Отсюда простые соображения о способах воздействия.

Расчеты на разочарование масс из-за ухудшающихся условий быта или растущих потерь компенсируется накачкой новой версии asabiyyah на фоне советского «Мы за ценой не постоим». Бедными нам быть не привыкать, и кто же в поднятой на дыбы орде считает потери?

Внешние санкции нивелируются разнообразием внешнего мира, где всегда найдутся потребители, готовые рискнуть отношениями с нелюбимым Западом ради хорошей скидки на нефть. А у путинской опричнины еще с советских времен накоплен огромный опыт паразитирования на теле развитого мира и воровства его технологий — начиная с ядерных и космических. Его заточенная на войну система изначально была готова к введению рестрикций — а вот правовые западные институты нет, не готовы.

Надежда на сопротивление бизнес-элит тоже эфемерна. Она растет из европейского предположения, что крупный бизнес способен влиять на путинскую политику. В псевдовождестве такое не работает: либо ты с вождем, либо беги за горизонт. Попытки выдавить российских релокантов назад, «чтобы те боролись с режимом», откровенно контрпродуктивны. Это все равно что вернуть беглого холопа хозяину, чтобы тот занялся его свержением. Со стороны Великого княжества Литовского было бы крайне недальновидно высылать князя Курбского назад в Москву, дабы он возглавил заговор против Ивана Грозного. Литва этого делать не стала — ибо хорошо понимала, что такое Иван и его опричники. Сейчас это понимание, видимо, притупилось. Было бы разумнее позволить российским олигархам легализовать свои капиталы на Западе, заплатив достаточно серьезную цену (в пользу Украины?) за легализацию. Многие бы охотно воспользовались. Вместо этого олигархи вынуждены с большими потерями закачивать средства назад в Россию, где значительную их часть с удовольствием отрезает Путин на пользу войне. А куда им деться.

Но что же тогда может повлиять?

Деконструкция народного образа вождя — хотя бы в сравнении с эпическим Сталиным. Понятно, мало кто в современной России воспринимает Путина как классического харизматика — в смысле носителя высшей силы, божьего благословения и т. д. Хотя патриарх Кирилл и делает попытки низвести массовое сознание до этого уровня — но без видимых успехов. Скорее, страна воспринимает Путина как смелого фартового пацана, который не боится драться с превосходящими по силе ребятами из соседнего района. Для поддержания этого образа ему необходимы победы; точнее, то, что можно продать оболваненному населению в качестве победы.

Рутинизация войны. Если война превращается в серую повседневность без череды ярких ТВ-побед, она перестает быть мобилизационным и консолидирующим фактором, и победная харизма вождя понемногу облезает. Asabiyyah начинает выдыхаться. Поэтому С. Кириенко, как опытный методолог, точно сформулировал задачу: «сделать войну народной», т.е. сохранить остроту восприятия, не допустить сползания в скуку и превратить в каждодневную боль и заботу.

Иными словами, главное средство воздействия — максимально жесткое сопротивление на поле боя. С постоянным сообщением о числе потерь и продвижении/отступлении линии фронта.

Дефицит рабочей силы. Вам развиваться или геройские подвиги? В зависимости от ответа молодых мужчин следует направлять или в производство, или на фронт. Собственно, власть изо всех сил старается, чтобы такого вопроса даже близко не возникало в общественном мнении: конечно, геройские подвиги! По завету дедов и отцов… А про дистрофию обитаемого пространства лучше не думать.

Средний класс и города. Пока эти социально-географические группы не чувствуют серьезного ухудшения бытовых стандартов; оценка балансирует на грани. Патриотизм и советский ресентимент компенсируют раздражение от ухудшающихся стандартов. К тому же Путин грамотно воюет главным образом за счет периферии и сельских территорий, черпая рекрутов оттуда. Крупных городов стремится не трогать — и пока это ему удается. Но лучше со временем не становится, и города обозначают тенденцию к разочарованию.

Национальные конфликты. Общее повышение градуса агрессии так или иначе проявляется в ксенофобии. Желание возложить груз основных людских потерь на периферию ведет к скрытому росту этнического напряжения везде: на фронте, по отношению к трудовым мигрантам, среди уголовников и в сфере религии. Процесс будет нарастать, и взаимное остервенение тоже. Эта угроза пока явно недооценивается.

Чем дольше псевдовождь пребывает у власти, тем актуальнее становится угроза территориального раскола. С точки зрения официальной электоральной географии Путин — президент консервативной провинции. Прежде всего национальной, где ему результаты откровенно рисуют. Карта его поддержки (с учетом фальсификаций, которые в Кремле воспринимаются как знак лояльности региональных элит) близко повторяет географию поддержки Зюганова в середине 1990-х. Разница в том, что тогда крупные города солидарно голосовали за Ельцина — ибо очень не хотели назад в СССР. С начала нулевых они выборы все чаще игнорировали, поскольку считали угрозу реставрации неактуальной и в целом были скорее довольны новой жизнью. Игнорировали бы и сегодня — если бы не война и не ДЭГ. Система электронного голосования, по сути, означает вручение своего голоса в руки номенклатуры, а ощущение войны подталкивает к демонстрации единства и конформизма. Тем не менее, ценностная асимметрия в политическом пространстве сохранится и при первых признаках серьезного кризиса города двинутся в сторону своих естественных интересов (на «ценностный Запад»), в то время как путинские опорные регионы (Чечня, Тыва, Дагестан и пр.) — в противоположном золотоордынском направлении.

Конфликт ценностей может принять неконтролируемую форму. Еще важнее, что путинский вождизм уже поставил крест на всех легальных и вообще правовых формах политической борьбы, откровенно и однозначно сделав ставку на право силы. Ни один из выращенных в этой среде потенциальных лидеров — тем более из молодых опричников ДНР/ЛНР — ни секунды не верит, что власть в РФ можно получить в результате честных конкурентных выборов. Наоборот, Путин их на деле убедил, что выборы — не более чем символический обряд или ритуал, которым завершается процесс захвата власти: кто первый конкурентов уничтожил и занял позицию царя горы, тому Э. А. Панфилова и насчитает сколько положено. Следовательно, дележ властных полномочий в среднесрочной перспективе скорее всего будет осуществляться не с помощью прописанных в Конституции прав, а по-скифски, по-ордынски или по-большевистски, с помощью оружия. Что, собственно, и имело место на территории ДНР/ЛНР в процессе вооруженных разборок между полевыми командирами. При том понимании, что все-таки имел место внешний контроль из Кремля, который не дал разгореться полномасштабной войне в лучших традициях Дикого поля.

А кто будет сдерживать разборки между путинскими силовиками?

В перспективе нескольких ближайших лет псевдосоветская ядерная империя встанет перед очевидной угрозой распада — и весь развитый мир вместе с ней. При этом, в отличие от советского кейса, очередной спазм фрагментации и сокращения евразийского территориального феномена с псевдокочевыми властными приоритетами едва ли будет мирным: Путин самым наглядным образом это продемонстрировал на примере Украинской войны. А до того немного потренировался на войне Грузинской.

Annotation. The article investigates the phenomenon of empire and Russian imperialism, its historical roots and modern embodiment in the politics of post-Soviet Russia.

Keywords: Russian imperialism, tradition, territory, right, empire, Putinism, asabiyyah.

DOI: 10.55167/eccdca52caf8