Риторика и практика «суверенитета» в контексте российско-африканских отношений#

Константин Пахалюк

DOI 10.55167/a344d4f1fba9

Аннотация. Развитие России в 2000-х и 2010-х годах характеризовалось усилением авторитаризма и консервативного поворота, что сопровождалось акцентом на суверенитет и патриотизм. В статье рассматривается внешняя политика России в Африке, которая предлагает военную помощь и экономические выгоды в обмен на активную политическую поддержку авторитарных режимов. В условиях изоляции от Запада Россия продолжает искать партнеров в Африке, используя модель «военно-политического предпринимательства» для укрепления своего влияния.

Ключевые слова: Россия, авторитаризм, суверенитет, патриотизм, внешняя политика, Африка, военная помощь, экономические выгоды, военно-политическое предпринимательство.

Введение#

Вряд ли имеет смысл рассматривать все развитие России 2000–2010-х гг. исключительно как прямолинейную подготовку к имперскому реваншу, однако сложно не заметить такие векторы, задаваемые политическим центром, как сворачивание демократических реформ, изгнание публичности из пространства политического взаимодействия и развитие новых форм авторитаризма¹. Они сопровождались нарастающей идеологизацией политической риторики, которая прошла путь от игры с отдельными образами и символами (2000-е) к «консервативному повороту» (2010-е). Последний предполагал политизацию вопросов истории, культуры и религии (защита некоей вневременной коллективной идентичности) при деполитизации социально-экономической повестки². Так, постепенно, образы истории становились ключевым ценностным языком российской власти³. Ранее, разбирая выступления Путина на исторические темы (на материалах 2012–2018 гг.), я доказывал, что в основе его исторического воображения лежит образ государства, а главная добродетель — служение ему⁴. Неудивительно, что в 2010-е гг. Путин стал называть патриотизм национальной идеей. Как показал анализ методологической литературы по патриотическому воспитанию этого времени, в значительной степени оно подменялось изучением истории, а идеал патриотического служения выхолащивался до покорности власти и действующим элитам⁵. Связь между косной, клишированной риторикой российских политиков и отдельными направлениями деятельности государства «на местах» представляется довольно глубокой.

В этой статье я предлагаю ограничиться понятием «суверенитета», обратив внимание не столько на его смысловое наполнение в политическом дискурсе, сколько на сцепку между его воображением и конкретной внешнеполитической практикой. Для детального анализа я беру российско-африканские отношения, которые на протяжении 2000–2010-х гг. были второстепенным вопросом для российского государства, однако именно здесь можно наблюдать наступательный характер действий с конца 2010-х гг., который уже после полномасштабной агрессии против Украины стал представляться россиянам в качестве «лидерства в антиколониальной борьбе». В частности, я предлагаю сосредоточиться не на всем спектре отношений, а конкретно на практике поддержки отдельных диктаторских режимов под риторикой защиты государственного суверенитета от внешнего вмешательства.

Смысловое поле понятия «суверенитет» в политическом дискурсе#

Для понимания трансформации значимости и смысловых контекстов понятия «суверенитет» предлагаю обратиться к текстам президентских посланий Федеральному Собранию. В них федеральная бюрократия ежегодно обобщала, а президент озвучивал публичные приоритеты государственной политики.

Не без удивления мы обнаружим, что для первых двух сроков Путина понятие «суверенитет» не представляло большой значимости. В 2000 г. оно появлялось в контексте внешней политики в рамках двух сюжетов: международного давления на суверенные права государств («<…> и попытки ущемления суверенных прав государств под видом „гуманитарных операций" или, как модно сейчас говорить, „гуманитарных интервенций"») и внешних угроз («в условиях нового для нас типа внешней агрессии — международного терроризма и прямой попытки перенести эту угрозу внутрь страны — Россия столкнулась с системным вызовом государственному суверенитету и территориальной целостности»). Тогда же в качестве скрепляющей государство ценности был назван патриотизм, в одном ряду с культурой и памятью: «Единство России скрепляют присущий нашему народу патриотизм, культурные традиции, общая историческая память»⁶.

В посланиях 2001–2004 гг. ни «суверенитет», ни «патриотизм» не использовались. В 2005 г. Путин вернулся к теме суверенитета, увязав его с государственной состоятельностью и опорой на некие собственные ценности: сначала он говорил о том, что после развала советской системы «в те непростые годы народу России предстояло одновременно отстоять государственный суверенитет и безошибочно выбрать новый вектор в развитии своей тысячелетней истории», а затем уточнил: «Именно наши ценности определяют и наше стремление к росту государственной самостоятельности России, укреплению ее суверенитета»⁷. В следующие годы послания Путина не стали более «суверенными» и «патриотичными», хотя в 2006 г. он и призвал уделить внимание системе военно-патриотического воспитания молодежи⁸, а в следующем году в канцелярском духе рассуждал, что искусство укрепляет «начала патриотизма»⁹.

Понятие суверенитета также отсутствовало в посланиях Д. Медведева, хотя в 2008 г. он и обронил, что принципы Конституции незыблемы, а среди них назвал «суверенитет народа»¹⁰. Чаще он обращался к «патриотизму», который то определялся как «вера в Россию, глубокая привязанность к родному краю, к нашей великой культуре» (2008), то всплывал в окружении таких ценностей, как «воинская честь» и «высокая нравственность» (2009)¹¹, то воспитывался у молодежи и был как-то связан с военной сферой (2010)¹².

Перелом в риторике наступил после протестов 2011–2012 гг., что соответствует началу «консервативного поворота». Уже в 2012 г. Путин определил: «В мире XXI века на фоне новой расстановки экономических, цивилизационных, военных сил Россия должна быть суверенной и влиятельной страной <…> Единство, целостность и суверенитет России безусловны». Под суверенитетом он понимал одновременно опору на собственные ресурсы и геополитическую востребованность (в экономике, культуре, науке, образовании, дипломатии и военной мощи)¹³. В 2013 г. он акцентировал необходимость международного уважения к «национальному суверенитету»¹⁴, а в 2014 г., после аннексии Крыма, подчеркивал, что суверенитет — основа выживания страны (эта же мысль повторялась в 2019 г.)¹⁵. Теперь он напрямую связан с сильным государством и сплоченной нацией («В этом году мы вместе прошли через испытания, которые по плечу только зрелой, сплочённой нации, по‑настоящему суверенному и сильному государству») и является основой международной повестки страны («сохранение национальной самобытности и государственного суверенитета всех стран-участниц» как цель Евразийского экономического союза)¹⁶.

В 2016 г. суверенитет упоминался как то, что Россия защищает наравне с национальными интересами и независимым курсом от внешних угроз¹⁷. В 2018 г. — как то, что утрачивается при технологическом отставании¹⁸. В 2020 г., объявляя о «реформе» Конституции, Путин опять взывал к суверенитету: здесь это выступало не только залогом существования государства, но и параметром, который отделяет Россию от остального мира: «Мы должны создать систему прочную, надёжную, неуязвимую и по внешнему контуру абсолютно стабильную, безусловно, гарантирующую России независимость и суверенитет. В то же время систему внутри себя живую, гибкую, легко и своевременно, главное, меняющуюся в связи с тем, что происходит в мире, вокруг нас, а главное, в связи с развитием самого российского общества»¹⁹.

В этих же посланиях схожим образом получило развитие понятие патриотизма. Это и «консолидирующая база нашей политики», и «любовь к истории», и «служение обществу и стране» (2012). Призывы быть патриотичными обращены к бизнесу (2012) и всем политическим силам (2020), а патриотизм связан с нравственностью и моралью (2013), выступает одной из базовых консервативных ценностей наряду с историей, культурой и традицией (2014), является основой консолидации граждан (2016).

Безусловно, тексты Посланий Федеральному Собранию не являются единственными, где Путин говорит о «суверенитете» и «патриотизме». Однако проведенный выше анализ позволяет сделать несколько выводов. Прежде всего, значимость этих понятий стала нарастать в 2010-е гг. Безусловно, они использовались и во время первых двух сроков, к тому же на этот период, 2006 год, приходится вброс в информационное поле В. Ю. Сурковым понятия «суверенная демократия», которое вызвало дискуссию и подозрения в попытках сформулировать национальную идеологию. Сам Путин отнесся довольно прохладно к этой формуле, однако показательно, что центральное место в рассуждениях Суркова как раз и занимали вопросы избавления от «внешнего влияния» и предотвращение размывания ценностей²⁰.

Во-вторых, суверенитет воображается преимущественно в трех смысловых контекстах: защита от внешнего влияния, военная безопасность и опора на некие трансцендентные культурные ценности, превращающие жителей России в некую нацию.

В-третьих, и это, пожалуй, самое важное: суверенитет — это безусловный атрибут именно государства, он распространяется на граждан только в том случае, если они сами участвуют в его работе (через патриотическое служение). Это лишний раз подтверждает выводы тех наблюдателей за уже текущей медийной риторикой, которые утверждают, что суверенитет в России — это эвфемизм самовластия элит²¹.

Добавим, что такое восприятие суверенитета присуще тем интеллектуалам, которые наследуют школе «политического реализма» в международных отношениях, утверждающей, что центральная роль на мировой арене отведена суверенному государству. Безусловно, речь не идет просто об изучении межгосударственного взаимодействия или дискуссиях о месте государств в условиях глобализации. Напротив, проблема возникает в тех случаях, когда такое фактическое утверждение о положении на мировой площадке превращается в моральное требование отстаивать суверенитет любым способом, усматривая чуть ли не в любом внешнем влиянии нечто негативное. Например, еще в середине 1990-х гг. А. А. Кокошин (в 1998 г. он занимал должность секретаря Совета безопасности РФ) выдвинул понятие «реального суверенитета», развив его в ряде других публикаций. Он понимал под ним высокий уровень экономической самодостаточности и военную мощь, которые в условиях глобализации и «десуверенизации» позволяли бы государству проводить любую политику по своему усмотрению. По его словам, лишь немногие страны способны даже в теории достичь этого, но Россия должна стремиться к «реальному суверенитету»²².

Безусловно, даже в рамках «политического реализма» суверенитет мог бы быть осмыслен прежде всего как вопрос состоятельности государственных органов в выполнении возложенных на них функций, как это например, сделали в середине 2000-х гг. исследователи из МГИМО под руководством А. Ю. Мельвиля, предложив индекс государственности для классификации политических режимов²³. Однако, к сожалению, за пределами довольно узкого круга ученых-международников, стремящихся стать участниками международных дискуссий по вопросам мировой политики, количественно в различных журналах и СМИ доминировали представители российской «второй академии» (в терминологии Е. Гаповой)²⁴. Они отметали сложные постановки вопросов о глобальном порядке как «западные веяния», противопоставляя им простые формулы — «Запад vs Россия», цивилизационный подход различного рода и разномастные антинаучные геополитические теории. Довольно быстрое внедрение журналистского штампа «цветная революция» в академическую среду может рассматриваться в качестве наиболее яркого примера интеллектуальной деградации. Если зайти (я это сделал в начале апреля 2024 г.) в «Научную электронную библиотеку» (elibrary.ru), задать поиск «Россия, суверенитет» по журнальным статьям и ранжировать их по цитируемым, то в первой сотне как раз и окажутся представители этого сегмента российской академии. Они сводят суверенитет к самобытности или избавлению от плохо зафиксированного внешнего влияния, а также пытающиеся примерить это уже не понятие, а просто слово к совершенно разным сферам, как «ценностное основание суверенитета», «информационный суверенитет», «духовная безопасность» и пр. К сожалению, даже некоторые известные ученые не избежали такого искушения.

Конечно, речь не идет о том, что это было состоянием всей российской международной мысли, однако эта сцепка между политической риторикой и готовностью значительного количества представителей академического мира следовать конъюнктуре является значимой.

Политическое позиционирование на африканском континенте: от защиты суверенитета к защите диктаторов#

Постепенное возвращение России на африканский континент началось с середины 1990-х гг., по мере восстановления экономики и проведения более сбалансированной внешней политики. Этот поворот обозначился еще при Андрее Козыреве, однако стал символом нового министра иностранных дел, консерватора Евгения Примакова (1996–1999) и его преемников. В эти примерно двадцать пять лет тремя столпами экономических отношений между Россией и Африкой являлись: поставки вооружения, проникновение крупных сырьевых компаний и долги африканских стран, сохранившиеся с советских времен. Во второй половине 2010-х гг. появилась четвертая основа — экспорт агропродукции (прежде всего, пшеницы). Государство стремилось выступать в качестве медиатора комплексных сделок, когда списанные долги и/или поставляемое вооружение обменивались на доступ российского бизнеса (государственного или патронируемого к ним) к сырьевым ресурсам — нефтегазовые месторождения, драгоценные камни, бокситы, марганец и пр. В отличие от США и Китая, Россия искала не обеспечения критически значимых для себя поставок, а расширения ресурсной базы для усиления позиций на глобальных рынках. Списание долгов в общей сложности на сумму более 140 млрд долл. превратилось еще и в имиджевую стратегию как на континенте, так и на Западе в целом, поскольку формально представлялось как выполнение обязательств после присоединения к Парижскому клубу в 1997 г.

Учитывая периферийный характер Африки в российской внешней политике и географическую отдаленность, выбранную стратегию можно признать эффективной. Динамика взаимной торговли свидетельствовала о росте экономических взаимосвязей за счет рыночных механизмов, а не поставок субсидированных товаров как в советское время. В 2000 г. общие объемы составили 1,6 млрд долл., в 2005 г. — 3,5 млрд долл., в 2013 г. — около 9 млрд., а в 2018 г. — уже 20 млрд²⁵, правда, все это составляло лишь 1–2% внешнеторгового оборота России. Значительное превышение российского экспорта над импортом в торговом балансе с большинством африканских стран указывало на слабую заинтересованность России в африканской продукции²⁶. Постепенно росло количество африканских студентов в российских вузах: с 4,5 тыс. в 2007 г. до 8 тыс. в 2013 г., 17 тыс. в 2018 г. (к началу 2023 г. их число выросло до 27 тыс.)²⁷. Однако для сравнения, в том же 2018 г. в США только из стран суб-Сахары обучилось 40,2 тыс. студентов. К концу 2010-х гг. Россия стала крупнейшим поставщиком оружия на континент, вернув позиции Советского Союза. Наиболее тесные экономические отношения сложились со странами севера континента (Алжир, Египет, отчасти Ливия и Марокко) и с ЮАР²⁸.

Модель сотрудничества через реализацию интересов крупных государственных компаний дополнялась соответствующим политическим позиционированием России вокруг идеи государственного суверенитета. Эта риторика эволюционировала от осуждения практик одностороннего вооруженного вмешательства (середина 1990-х — начало 2010-х гг.) к более последовательной поддержке диктаторских режимов и защите их права подавлять любые протесты. Перед нами проекция вектора внутрироссийского властного дискурса: если в 2000-е гг. власти были обеспокоены территориальной целостностью, построением «вертикали власти» и «суверенной демократии», то в 2010-е гг. центр внимания сместился в сторону пресечения любой протестной активности и стигматизации контактов общественных и политических объединений с зарубежными партнерами.

Характер российско-африканских экономических отношений вел к тому, что внешняя политика России практически полностью поглощалась дипломатией. Потому и ее позиционирование на континенте было ориентировано на относительно узкий круг президентов, премьеров и военных лидеров. Это объясняет, почему российские политические круги игнорировали опросы общественного мнения, свидетельствующие о невысоком уровне доверия к действиям России: зачем тратить итак ограниченные ресурсы на то, что напрямую не способствует выбранной стратегии?

Выбранная модель позиционирования нарастала постепенно. Уже во второй половине 1990-х гг. мы видим первые причины критики одностороннего подхода (unilateralism) в американской внешней политике и, в частности, практику применения силы без санкций со стороны Совбеза ООН. В 1996 г. Россия воздержалась от незначительных дипломатических санкций Совбеза ООН против Судана за укрывательство террористов. В 1998 г. она выступила против удара США по фармацевтическому заводу в Хартуме (Судан), где якобы производилось химическое оружие для аль-Каиды и точно создавалось 1/3 местных медицинских товаров²⁹. Это шло на фоне развития торговли вооружением с правительством президента Омара аль-Башира: по данным СИПРИ, в 1997–2018 гг. Россия получила 1/2 всех суданских заказов в стоимостном выражении примерно на 1 млрд долларов, правда, в общем экспорте вооружения Судан занимал скромные 0,6%. В основном поставки включали авиацию и отчасти бронетехнику³⁰.

В начале 2000-х гг. такая риторика скорее звучала как критика издержек американской внешней политики, нежели однозначное противопоставление себя ей. Наоборот, Россия демонстрировала желание действовать в Африке через международные институты. Так, списание долгов африканским странам шло под эгидой участия в Парижском клубе. Определенные средства помощи в развитии направлялись через структуры ООН. Россия нарастила участие в международных миротворческих миссиях под эгидой ООН, на рубеже 1990–2000-х гг. направив своих солдат в Западную Сахару, Сьерра-Лионе, Эфиопию, Эритрею, Кот-д’Ивуар и Либерию. К 2007 г. общее количество солдат составило всего 230 человек³¹. В 2009–2011 гг. несколько российских военных кораблей участвовали в международной операции под эгидой США против пиратов у берегов Сомали. Одновременно Россия участвовала в программе G8 «Новое партнерство для африканского развития», выстраивала отношение с региональными структурами (ЭКОВАС, ИДАГ, Южноафриканское сообщество развитие и пр.).

Постепенно риторика невмешательства превратилась в отчетливую политическую линию, когда, будучи постоянным членом Совета Безопасности ООН, Россия все чаще блокировала санкции и другие резолюции против авторитарных лидеров, особенно если считала таковые вмешательством международного сообщества во внутренние дела. В частности, постоянная защита президента Судана объяснялась стратегическими экономическими интересами, а в других случаях политическая поддержка африканским режимам скорее становилась отправной точкой для лоббирования своих интересов. Эта линия впервые проявилась осенью 2008 г., после войны с Грузией, вызвавшей первый раскол между Россией и Западом. Тогда Россия заблокировала санкции против Зимбабве, где победа на выборах президента Роберта Мугабе обернулась подавлением общественных беспорядков.

Правда, Россия все же опасалась использовать этот инструмент в полную силу, предпочитая двойную игру: не мешать Западу на площадке ООН, но активно критиковать его, играя на антизападных настроениях. Так, в начале 2011 г. она поддержала резолюцию Совбеза ООН по ситуации в Кот-Д’Ивуаре, где разразилась гражданская война, потому что проигравший выборы президент отказался уходить в отставку. Однако военная интервенция Франции в поддержку оппозиции получила со стороны России негативную оценку. Спустя несколько месяцев Россия воздержалась от голосования за резолюцию Совбеза ООН по Ливии, тем самым не став препятствовать действиям США и Франции против режима Каддафи, что, впрочем, не мешало Москве публично критиковать действия Запада.

После аннексии Крыма в марте 2014 г. и политического раскола с Западом линия на поддержку автократий усилилась. Российская стратегия на африканском направлении оказалась достаточно эффективна, чтобы этот кризис был фактически проигнорирован континентом. Даже на площадке Генассамблеи ООН многие российские партнеры воздержались при голосовании по крымской резолюции, а Зимбабве и Судан выступили против.

В дальнейшем Россия стала активнее использовать дипломатическую поддержку африканских партнеров как инструмент продвижения интересов. В мае 2014 г. Россия заблокировала санкции против Южного Судана в обмен на покупку им российских вооружений. В 2018 г. российская госкомпания «Зарубежнефть» подписала меморандум о взаимопонимании с министерством нефти этой страны, в надежде получить доступ к месторождениям, однако за последующие 5 лет видимых результатов этого действия не было обнаружено³². В 2015 г. Россия выступила против подготовленной Францией резолюции по Бурунди, где местный диктатор Пьер Нкурунзиза жестоко подавлял протестующих, правда, весомых выгод не получила. В 2017 г. в Совбезе ООН Россия оказала поддержку Эритрее, выступив против обвинений в поддержке террористов из группировки аль-Шабааб в Сомали.

В качестве примера, где экономические связи спустя несколько десятилетий потянули за собой политическое сближение, стоит привести Гвинею. С 2001 г. здесь работает металлургический гигант «Русал» (владелец — олигарх Олег Дерипаска), который занимается добычей бокситов в Гвинее, в месторождении Диан-Диан, где сосредоточено около четверти мировых запасов этой руды. В 2010 г. месторождение золота получила «Нордголд», инвестировав в него в течение десятилетия 1 млрд долл.³³ В целом российские компании сыграли важную роль в развитии добывающей промышленности Гвинеи. В 2020 г. бокситы и золото составили 88% экспорта страны и 97% экспортных доходов³⁴.

Контроль над ключевыми ресурсами Гвинеи привел к усилению военно-экономических связей с Россией в 2018 г. Тогда же она стала воздерживаться от критики в ООН действий России в Украине и непризнанных республиках Грузии. В обмен президент Альфа Конде искал помощи Москвы в поддержке его переизбрания на третий срок, что он и сделал в 2020 г., переписав конституцию. Однако это не уберегло его от военного переворота и свержения в 2021 г. Страна автоматически попала под санкции ЭКОВАС (Экономическое сообщество стран Западной Африки), который в случае военных переворотов принуждает военных лидеров провести общенациональные выборы. Гвинейская хунта во главе с полковником Мамади Думбуя согласилась на переходный период. И если в соседнем Мали в этом же году власть окончательно захватил полковник Ассими Гойта и переориентировался на связи с Россией (видя в ней партнера по борьбе с угрозой исламизма), то гвинейские военные относились к Москве прохладно. В феврале 2024 г. ЭКОВАС снял санкции против Гвинеи, а военные подтвердили готовность провести в декабре национальные выборы. В конце февраля Мамади Думбуя распустил правительство, после чего российский посол выступил с заявлением, что это угрожает волнениями в столице. В ответ Думбуя потребовал от него публичных извинений и не вмешиваться во внутренние дела³⁵.

Ситуативная дружба с диктаторами в Зимбабве и Уганде#

Более показательными примерами являются отношения с двумя очень специфичными режимами — Роберта Мугабе в Зимбабве и Йовери Мусевени в Уганде. В обоих случаях определенный уровень экономических отношений предшествовал тому моменту, когда диктаторы заручались в нужный момент покровительством из Москвы или сами демонстрировали политическую лояльность. Последующее сближение получало отклик в российской провластной печати: она создавала иллюзию развивающегося партнерства, хотя на практике найти взаимовыгодные точки соприкосновения было сложно.

С 1986 г. Уганда находится под властью президента Йовери Мусевени. Его левый революционный популизм достаточно быстро эволюционировал в традиционный авторитаризм, приправленный идеями мессианства и народного популизма. Внешняя политика во многом ограничивалась африканским регионом с активной военной поддержкой или даже интервенциями в соседние страны (ДР Конго, Судан, Сомали)³⁶. Политические репрессии внутри страны сделали его объектом критики стран Запада, что лишь толкнуло режим к более тесному сотрудничеству с Китаем, а теперь уже и с Россией.

Первые попытки выстроить отношения с Россией Мусевени предпринял в конце 2000-х гг., однако перелом наступил только спустя десять лет. В 2016 г. российское министерство иностранных дел выступило с поддержкой в его адрес после очередной победы на выборах, попавших под критику Запада. Проекты строительства АЭС и нефтеперерабатывающего завода тогда обсуждались в СМИ и на политическом уровне, но так и не превратились в реальность. Все ограничилось небольшим ростом торговых отношений (взаимные поставки агропродукции и российский экспорт вооружения) и скромными благотворительными жестами России: в 2019–2020 гг. через структуры ООН она пожертвовала стране 54 грузовика и 3 млн доллара на борьбу с засухой³⁷.

После начала полномасштабной агрессии против Украины Мусевени решил стать получателем выгоды от изоляции России. По данным СМИ, в 2023 г. Уганда продолжила военные закупки (вертолетов и ракетных систем)³⁸, а одна из целей сотрудничества заключалась в том, чтобы превратить страну в главный африканский центр по ремонту и обслуживанию советской/российской авиатехники³⁹. К этому добавилось сотрудничество и в гуманитарной сфере. Так, российский пропагандистский канал «Russia Today» выкупил эфирное время у одного из основных телеканалов страны. В 2023 г. Россия открыла центр русского языка в Университете Макарере, а также обеспечила финансирование для обучения в России 50 студентов и 218 временных стажировок⁴⁰.

Другим российским союзником такого рода стала Зимбабве. Обратим внимание, что еще в 1990-е гг. государственная «Алроса» закрепилась в этой стране: через российско-зимбабвийскую компанию «DTZ-OZGEO» (зарегистрирована в 1994 г.) она занялась добычей алмазов. И хотя Россия выступила защитницей политического режима Зимбабве осенью 2008 г., почти четыре года ушло на поиск новых экономических основ сотрудничества. В 2012 г. Москва и Хараре договорились, что в обмен на поставки вертолетов Россия получит доступ к одному из крупнейших в мире месторождений платины «Дарвендал» (Darwendale). В конце года стороны даже подписали соглашение о взаимной защите инвестиций. С российской стороны участниками проекта выступала «Vi Houlding» Сергея Мащицкого и государственная компания «Ростех» (под управлением близкого к Путину чиновника Сергея Чемезова). Однако дальнейшие переговоры затянулись, как и ратификация соглашения о защите инвестиций. Более того, проблемы с добычей алмазов начались и у «DTZ-OZGEO», которая подпала под действие нового закона, запрещающего добычу в 30 м от рек⁴¹. Вероятно, изначально Россия делала бóльшую ставку на отношения с Зимбабве, поскольку в 2012 г. российская «Роснефть» (ее тогда только что возглавил один из наиболее влиятельных политиков того времени Игорь Сечин) заявила о готовности построить нефтепровод из Мозамбика до Зимбабве (через Замбию и Ботсвану)⁴², однако планы так и остались на бумаге.

В 2014 г. Зимбабве выступила одной из немногих стран, которая проголосовала против резолюции Генеральной ассамблеи ООН, осуждавшей оккупацию Крыма. Этот демонстративный жест был оценен в Москве, однако вылился скорее лишь в символические жесты российской дипломатии и сладострастные репортажи о Зимбабве у российских СМИ. Среди позитивных изменений мы можем найти только рост торгового оборота к 2021 г. в два раза, пусть и до скромных 43 млн долл.⁴³ Примечательно, что Зимбабве пополнила список исключений, когда Россия закупает у африканской страны больше, нежели продает. Так, 2/3 торгового оборота пришлись на поставки в Россию кофе, табака и других сельскохозяйственных продуктов.

Сложнее оказалось с крупными инвестиционными проектами. В 2014 г. «DTZ-OZGEO» возобновила добычу алмазов, однако в 2017 г. была фактически национализирована, вернее, под давлением правительства продана за 5,8 млн долл. новой единой государственной компании по добычи алмазов. Тяжело шли переговоры и по поводу месторождения платины. В 2018 г. после бескровного переворота к власти пришел президент Эммерсон Мнангагва, с которым Россия выстроила отношения, а российские политтехнологи, связанные с Евгением Пригожиным, способствовали его победе на выборах. В обмен Зимбабве разрешила «Алросе» начать разведку алмазов⁴⁴, а также наконец подписала договор о разработке «Дарвендал». К лету 2023 г. «Алроса» инвестировала 15 млн долларов, однако, пока без видимых успехов⁴⁵. Не было их на крупнейшем в мире месторождении платины. Лучше выглядит здесь «Ростех», который сумел: в сентябре 2022 г. компания отчиталась о поставке первого легкого вертолета «Ансант», весной 2023 г. прибыла партия из еще 18 вертолетов, а всего их должно быть поставлено 32⁴⁶.

Военно-политическое предпринимательство (с 2018 г.)#

Качественное изменение российской политики в Африке произошло на рубеже 2010–2020-х гг., когда модель «крупный бизнес под патронатом государства» дополнилась другой — «военно-политическое предпринимательство». Она стала наиболее заметной частью общей внешнеполитической стратегии, построенной на представлении: если наращивать силовой потенциал, не избегать конфронтации и более серьезно участвовать в некоторых конфликтах, то это приведет к росту внешнеполитического влияния и усилению переговорных позиций по значимым для России вопросам.

К 2017 г. в союзе с Ираном она спасла режима Б. Асада в Сирии, тем самым став одним из «силовых брокеров» на Ближнем Востоке и получив возможность двинуться дальше на юг. Здесь свою роль сыграл политический контекст. В частности, президент США Д. Трамп (2017–2021) сосредоточил внимание на «китайской угрозе», полагая, что активизация России в Африке не нанесет серьезного ущерба американским интересам. А появление Москвы в качестве «силового брокера» в Ливии в 2017–2018 гг. изначально благосклонно видели в Египте, где опасались роста исламизма.

На руку России сыграли общие африканские тенденции. Прежде всего, низкий уровень политической стабильности и возросшее в последнее время количество военных переворотов. По подсчетам Дж. Пауэла и К. Тина, в 1960–1990-е гг. в среднем происходило около 40 удачных переворотов в Африке, в 2000-е — 22, в 2010-е — 17, однако этот нисходящий тренд изменился в 2020-е гг., когда только за первые три года произошло 17 переворотов, большинство пришлось на бывшие французские колонии⁴⁷.

Вторая тенденция — после поражения Исламского государства на Ближнем Востоке в середине 2010-х гг. именно сюда сместился центр радикального исламизма: наибольшая напряженность — район Сахель и восточная Африка. Более того, к 2018 г. очевидными стали кризис Francafrique и неспособность Франции одержать решительную победу над исламизмом в западной Африке, что способствовало росту антифранцузских настроений в регионе. Президент Эммануэль Макрон (с 2017 г.) решил перестроить формат отношений, сделав ставку на антиколониальную риторику, а также продвижение бизнес-интересов и взаимодействий по линии гражданского общества. В долгосрочной перспективе это означало ослабление военной вовлеченности и снижение сопутствующих издержек. Поэтому в 2017 г. в ЦАР, в 2021 г. в Мали и в 2022 г. в Буркина-Фасо российские войска приходили на смену французским, ускоряя их выход.

Риторически продвижение «военно-политическая модель» прикрывается набором идей, сочетающих в себе такие элементы, как антизападничество, антиисламизм (при невнимании к фундаментальным различиям между политическим исламом и исламским радикализмом), антиколониализм и культ национального суверенитета. Последнее в данном случае предполагает всевластие диктаторов или военных лидеров.

Предпочтение было отдано неформальным механизмам, где центральное место принадлежало близкому к Владимиру Путину олигарху Евгению Пригожину. Его главный актив — частная военная корпорация «Вагнер». Она сформировалась в 2014 г. во время боев на Донбассе (Украине), а потом вместе с российскими войсками воевала в Сирии. Это не первая известная российская ЧВК, однако ее предшественники («Антитеррор — Орел», «Moran Security Group», «Славянский корпус», «Longifolia», «Zeitplus Consultancy Services») занимались оказанием «классических» для таких компаний услуг: охрана торговых кораблей против пиратов, обеспечение безопасности нефтяных месторождений в Сирии и, возможно, в Ираке⁴⁸. Евгений Пригожин пошел намного дальше, сумев масштабировать бизнес и получив политическое влияние. Учитывая его публичное участие в переговорах по линии министерства обороны, а также сведения о координации деятельности с Главным разведывательным управлением и Федеральной службой безопасности, мы готовы предположить, что «Вагнер» представлял вариант государственно-частного партнерства.

Прежде всего, боевой опыт предлагался африканским военным лидерам и диктаторам в обмен на доступ к полезным ископаемым. Относительно небольшая численность наемников (от нескольких сотен до примерно тысячи) компенсировалась подготовкой и высоким качеством вооружения. Другим экспортным товаром компании стали пропагандистские и политтехнологические услуги⁴⁹. В 2019 г. журналисты из российского оппозиционного издания «Проект» писали о присутствии пригожинских политтехнологов в 20 странах Африки⁵⁰. По сообщениям СМИ, в таких странах, как Гвинея и Зимбабве, где уже работали крупные российские корпорации, такое сотрудничество было успешным, в других — нет⁵¹.

Успех «Вагнера» связан со странами северной и центральной Африки, а именно с Ливией, Суданом и ЦАР (с конца 2017 г.), а затем Мали (2021) и Буркина-Фасо (2022). В каждом случае «точкой входа» стали внутренние конфликты или нарастающая нестабильность. Местным военным лидерам или диктаторам Россия предлагала комплекс силовых и пропагандистских услуг, а также поставки оружия (кроме Судана) в обмен на доступ к эксплуатации природных ресурсов (в основном золото и бриллианты, а также нефть). Если Судан на протяжении более 15 лет являлся ключевым клиентом российского ВПК, то в случае с Ливией, Мали и Буркина-Фасо проникновение «Вагнера» предшествовало первым контрактам в этой сфере. В каждом случае приход России прикрывался риторикой укрепления национального суверенитета и борьбы с исламизмом.

Эта ставка на авторитарных и военных лидеров беднейших стран до февраля 2022 г. получала ограниченное освещение внутри России. Равным образом и Евгений Пригожин избегал широкой огласки своей деятельности. По мере затягивания войны против Украины российская официальная пропаганда увидела в африканском направлении потенциальный «пример успеха». В 2023 г. российские эксперты стали ретроспективно придавать этой политике концептуальное оформление: одни называют Россию «провайдером безопасности»⁵², другие продвигают концепт «иллиберальной парадигмы миротворчества»⁵³. За этим стоят довольно слабые в теоретическом плане попытки представить российскую модель «силового авторитаризма» в качестве экспортного продукта.

Обратим внимание, что далеко не всегда «Вагнеру» сопутствовал успех. Так, ЧВК не смогла обосноваться в восточной Африке (Мозамбик и Мадагаскар), а также спасти от революции режим Омара аль-Башира в Судане. Присутствие в Ливии на стороне войск генерала Халифы Хафтара (захватил власть в восточных районах) также не привело к перелому в гражданской войне, тем более учитывая, что Россия была частью более широкой коалиции сторонников мятежного генерала.

Наиболее успешным примером российской модели «военно-политического предпринимательства» стала 5,4-миллионная Центральная Африканская Республика (ЦАР), одно из беднейших государств планеты. Она начала скатываться в гражданскую войну еще в середине 1990-х гг., а различные миротворческие миссии, присутствовавшие здесь с 1997 г. под эгидой ООН или африканских международных структур, оказались безуспешны и не смогли предотвратить очередную эскалацию в 2012 г.⁵⁴ Формат этой статьи не позволяет подробно описать ход развития кризиса в ЦАР, стоит лишь заметить, что помимо традиционного для таких стран межплеменного противостояния, одна из ключевых линий пролегала между христианским большинством и мусульманским меньшинством, а гражданская война превратилась в борьбу криминальных и полукриминальных группировок за контроль над природными ресурсами. Международное посредничество, как и присутствие миссий ООН (в основном из африканцев) ЕС и Франции не привели к урегулированию ситуации, однако в 2016 г. все же удалось избрать общенационального президента Фостен-Аркандж Туадера, а вскоре был частично снят международный запрет (в рамках Кимберлийского процесса) на экспорт алмазов, который касался восьми провинций, где не было сомнений в том, что они добываются с нарушениями⁵⁵. К концу 2017 г. из 5,4 млн жителей страны около 545 тыс. бежали за границу (правда, 45 тыс. вернулись), еще 688 тыс. оказались внутренними беженцами, а почти 3 млн человек нуждались в гуманитарной помощи⁵⁶. Эмбарго на поставки вооружения в страну сужало возможности правительства.

Осенью 2017 г. президент Ф.-А. Туадера предпринял ряд шагов. Он провел серьезные перестановки в составе правительства, включив в него представителей различных кланов экс-Селеки и Антибалаки. Одновременно он начал менять представителей региональных властей. А 7 октября 2017 г. посетил Сочи, где встретился с министром иностранных дел Сергеем Лавровым, договорившись о военном сотрудничестве. В обмен на помощь Россия получала доступ к разработке золота и бриллиантов. Сразу же по размещении здесь сил «Вагнера» работу начали связанные с Пригожиным компании. Одним из первых был установлен контроль над крупнейшим месторождением золота в Ндассима, единственным в стране, где оно добывается промышленным способом⁵⁷.

Россия добилась от ООН частичного снятия ограничений на поставку оружия (официально ограничиваясь стрелковым оружием и бронемашинами), а также отправила группу военных советников. Фактически — все ту же группу «Вагнер», которая действовала здесь под прикрытием Содружества офицеров за международную безопасность (СОМБ). Также Россия выступила против предложений Франции вести борьбу с терроризмом через международные институты, раскритиковав миротворцев за неэффективность. Затем она сорвала предложение Парижа передать ЦАР 1,4 тыс. единиц автоматов Калашникова, захваченных в Сомали⁵⁸.

В 2018 г. ЧВК занялась подготовкой армейских и полицейских частей, а бывший офицер ГРУ Валерий Захаров был назначен советником президента по национальной безопасности. Символически база «Вагнера» разместилась недалеко от столицы Банги, в бывшем дворце императора Бокассы⁵⁹. Показательно, что Россия обозначала свое присутствие не только военным и политическим путем. В 2018 г. было основано радио «Lengo Songo» (этот проект курировал политтехнолог и участник войны на Донбассе Игорь Мангушев), проводились различные конкурсы для детей и молодежи, где победители получали возможность отдохнуть в Крыму⁶⁰. Однако это мало отразилось на положении населения: количество беженцев за рубежом выросло на несколько десятков тысяч человек⁶¹.

Российские и суданские дипломаты включились в переговорный процесс, который велся между правительством при посредничестве Руанды и стран Запада. Итогом стало подписание Хартумского договора между ЦАР и 15 крупнейшими группировками. Однако это не привело к полной остановке гражданской войны⁶². Переломный момент наступил в декабре 2020 г., во время выборов президента. После победы Ф. А. Туадера бывший президент Ф. Бозизе сформировал Коалицию патриотов за изменения, которая пыталась атаковать столицу и устроить военный переворот. Россия направила дополнительных 300 военных советников и способствовала привлечению военной помощи от Руанды⁶³. В ходе контрнаступления правительственные войска отстояли Банги, а в течение года вернули контроль, по их словам, над 90% территории. Российские эксперты были более скептичны, говоря о контроле примерно над 1/3 территории к 2022 г.⁶⁴ Этот кризис увеличил количество внутренних беженцев на 100 тыс.⁶⁵.

Участие «Вагнера» в обеспечении «конституционного порядка» в ЦАР в 2020–2021 гг. обернулось многочисленными случаями расстрелов, случайных арестов и других сомнительных методов наведения порядка. В марте 2021 г. был выпущен доклад ООН на эту тему, а летом поведение «Вагнера» осудили США, Великобритания и Франция. Представители России отвергли все обвинения⁶⁶.

Россия внесла существенный вклад в стабилизацию ситуации в ЦАР, но общие усилия нескольких сторон представила исключительно своей заслугой. Политические соглашения были достигнуты не только при содействии Москвы. Численность бойцов «Вагнера» в регионе возросла до 535 человек в 2020 г. и 1135 человек в 2021 г. Одновременно силы миссии ООН (МИНУСКА) увеличились с 13,7 тыс. до 17,4 тыс. человек. Ключевая разница заключалась в том, что россияне напрямую участвовали в боевых действиях, однако с 2018 г. международные миротворцы получили разрешение ООН оказывать армии ЦАР логистическую поддержку. Более того, в 2016–2019 гг. при содействии миссии ЕС были подготовлены около 4 тыс. солдат правительственной армии⁶⁷.

В 2022 г., несмотря на войну в Украине, Россия сделала ставку на закрепление ранее достигнутых успехов РАН. Так, она расширила военное сотрудничество: в середине 2022 г. передала первый военно-учебный самолет для будущего создания собственных авиационных сил ЦАР, а в мае — июне 2023 г. восемь истребителей L-39⁶⁸. Согласно данным СИПРИ, вооружение на сумму 2 млн долл. было передано Китаем. Продолжились бои с сохраняющимися группировками, однако за последующие два года окончательной победы одержать не удалось.

Союз ЦАР с Россией привел к тому, что в мае 2022 г. Всемирный банк временно заморозил бюджет на поддержку ЦАР. Прекратилась помощь со стороны Франции и ЕС. Поскольку 50% государственного бюджета составляли западные дотации, то в декабре 2022 г. правительство было вынуждено приостановить все выплаты. В стране разразился экономический кризис, в течение нескольких следующих месяцев цены на ряд продуктов подскочили на 20–30%⁶⁹. В свою очередь, это дало возможность для расширения собственного бизнеса, в том числе в сфере добычи золота, нефтепродуктов и алмазов⁷⁰.

Хотя в начале 2023 г. от США поступали сигналы о готовности оказать серьезную экономическую помощь в обмен на изгнание России, Ф.-А. Туадера на это не пошел. Более того, с участием российских советников летом он провел референдум, на котором изменил конституцию с тем, чтобы иметь возможность переизбраться на третий срок. Силовая поддержка и теневые договоры, обеспечиваемые Россией, вероятно, сыграли свою роль, поскольку на официальном уровне оказывалась экономическая помощь со стороны Москвы отдельными важными, но все же ограниченными жестами. Например, в августе 2022 г. были переданы 540 тонн желтого гороха⁷¹, а летом 2023 г. — 50 тонн зерна, которое стало прибывать уже в начале 2024 г. Фидель Гуандика, советник Ф.-А. Туадера, в середине января вообще заявил о готовности разместить в стране российскую военную базу⁷².

Даже пророссийские информационные издания не смогли найти никаких серьезных российско-центральноафриканских проектов, кроме пивоваренного завода, контактов между университетами и деловой поездки африканских ветеринаров в Россию. Крупные инфраструктурные проекты 2023 г. — открытие двух солнечных и одной гибридной электростанций — реализовывались с 2020 г. на средства Всемирного банка. В июле 2022 г. ответственным за его проекты в ЦАР стал Гидо Руранрва, выходец из Руанды, что также может рассматриваться в качестве усиления ее влияния в этой республике.

2022–2023 гг.: африканская стратегия под влиянием войны в Украине#

Затянувшаяся война против Украины и серьезнейший кризис отношений с Западом сделали актуальным поиск альтернативных экономических и политических партнеров. Радикальная перестройка экономических и политических отношений прикрывается риторикой «борьбы с колониализмом», что отчасти обращено к африканским странам. «Самобытность против неоколониализма» — так некоторые российские эксперты оценивают идеологическую стратегию Москвы на африканском направлении, правда, затрудняясь определить первое понятие⁷³. Африка востребована государственной пропагандой как история успеха с тем, чтобы доказать россиянам, что их страна не является изгоем. Отсюда проистекают и попытки представить Россию в качестве лидера борьбы против «нового колониализма».

Анализ политических контактов разочаровывает как сторонников Путина, так и его последовательных противников: африканские страны, за рядом исключений, нельзя причислить к сторонникам российской внешней политики, однако значительная часть стремится занять позицию не-противников и получить выгоду от сотрудничества с Москвой.

О совокупном отношении руководства 54 африканских стран к российско-украинской войне могут свидетельствовать четыре резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, которые были приняты в первый год войны: «Агрессия против Украины» (02.03.2022), «Приостановление членства Российской Федерации в Совете по правам человека» (07.04.2022), «Территориальное единство Украины» (12.10.2022) и «Принципы Устава ООН в основе всеобщего, справедливого и устойчивого мира в Украине» (23.02.2023)⁷⁴.

В целом, голосование показывает, что для африканских лидеров этот конфликт не является значимым. Три ключевые для Украины и ее западных сторонников резолюции (2 марта, 12 октября и 23 февраля) набирали немногим более 50% голосов «за» (28–30 стран), в то время как голосование по членству России в Совете по правам человека — только 31% (19 стран). Из государств, с которыми до 2022 г. были развиты экономические отношения, только Египет проголосовал «за» три основные резолюции и воздержался по последнему случаю. Из крупных, экономически развитых африканских стран таким же образом голосовали ДР Конго, Нигерия, Замбия и Кот-д’Ивуар.

Если в 2014 г. против «крымской резолюции» голосовали из африканских стран только Судан и Зимбабве, то теперь наиболее активную поддержку России оказала Эритрея: три голоса «против» и одно «воздержание» относительно территориального единства Украины. Повторилась ситуация восьмилетней давности, когда на фоне только начавшегося экономического сотрудничества местный диктатор продемонстрировал лояльность. Основой союза стала российская пшеница: в 2021 г. Эритрея многократно увеличила ее закупки, благодаря чему товарооборот увеличился с 0,4 млн долларов до 9,3 млн долл. В 2022 г. он достиг 13,5 млн долларов⁷⁵. В конце 2023 г. Россия также отправила туда 25 тыс. тонн бесплатного зерна⁷⁶. Если не брать во внимание межведомственную активность обеих стран, то собственно этим все пока и ограничилось.

Ни одна страна не выступила против резолюции о территориальном единстве Украины, против резолюции 23 февраля помимо Эритреи проголосовала только Мали, а против исключения России из Совета по правам человека — Алжир, Зимбабве, Бурунди, ЦАР, Габон, Республика Конго и Эфиопия. Ключевая стратегия стран, не желающих поддерживать антироссийские резолюции, заключалась в том, чтобы либо не участвовать в голосовании, либо не присутствовать в этот день на заседании. Так, например, поступили Буркина-Фасо и Камерун (в трех из четырех случаев). Все это говорит о том, что примерно половина африканских правительств скорее являются не-противниками России, нежели ее открытыми союзниками.

Отстраненно-выжидательная позиция африканских государств — тот потенциал, который не могла не попытаться использовать российская дипломатия. В 2022 г. министр иностранных дел Сергей Лавров посетил Египет, Конго, Уганду, Эфиопию, в следующем году — дважды ЮАР, Эсватини, Анголу, Эритрею, Мали, Судан, Кению, Бурунди и Мозамбик. В марте 2023 г. в обновленной Концепции внешней политики России Африка была поднята на 6-е место среди внешнеполитических приоритетов, обогнав не только Латинскую Америку, но и — демонстративно — «коллективный запад».

Переломным моментом стало лето 2023 г., которое продемонстрировало, что Россия не находится в изоляции.

На фоне обсуждения возможного выхода России из «зерновой сделки» (гарантии безопасности по транспортировке украинского зерна на мировой рынок) в июне лидеры или представители семи стран (Коморские Острова, Республика Конго, Египет, Сенегал, Уганда, Замбия и ЮАР) выступили с «мирной инициативой» по российско-украинской войне. В этом желании «засветиться» принципиальны две вещи: близость выдвинутых тезисов к ранее озвученной позиции Китая, а также призыв к деэскалации и мирным переговорам, что идет в разрез с позицией США и ЕС по однозначной поддержке Украины.

Затем в конце июля состоялся второй саммит «Россия — Африка». Если в 2019 г. прибыли делегации из всех 54 государств, включая 43 главы государства, то теперь в Санкт-Петербург приехали 49 делегаций при 17 главах государств. Понимая символическую значимость для России этого мероприятия и противодействие Запада, некоторые страны пошли на хитрость: так, президент Алжира А. Теббун предпочел приехать в Россию на полтора месяца раньше⁷⁷. Показательно, что в 2019 г. риторика Путина была довольно прагматична, хотя он и не удержался от повторения избитого принципа «африканским проблемам — африканские решения»⁷⁸. Спустя четыре года выступление президента оказалось намного более идеологизированным: оно содержало не только более подробные отсылки к общим страницам прошлого, но и указание на борьбу за суверенитет, за которым слышался недвусмысленный отказ от навязывания каких-либо стандартов в принципе: «Россию и Африку объединяет врождённое стремление отстаивать подлинный суверенитет, право на свой собственный, самобытный путь развития в политической, экономической, социальной, культурной и иных сферах»⁷⁹.

Третье событие — августовский саммит БРИКС в ЮАР, на котором было заявлено о расширении членов за счет шести государств, включая два африканских — Эфиопию и Египет⁸⁰. Хотя из-за иска Международного уголовного суда Путину пришлось принимать участие в нем в удаленном формате, значим именно сам факт того, что Россия остается частью этой международной структуры, пусть и на вторых ролях после Китая.

Выше уже отмечалось, что ни международная агрессия, ни противостояние с Западом не отвернули от России ни Уганду, ни ЦАР. Более того, модель силового проникновения, опробованная в последней, была перенесена в западную Африку. В частности, с 2011 г. Мали оказалось в состоянии гражданской войны: центральное правительство столкнулось с сепаратизмом туарегов на севере и исламистскими группировками в центре и на юге, которые стали действовать также на территории Буркина-Фасо и отчасти Нигера. Несмотря на то, что вмешалась Франция, которая возглавила региональную военную коалицию, к концу 2010-х гг. ситуация не исправилась. Более того, она провалилась и в содействии по построению эффективного государства. В 2020 г. фальсификации на выборах дали старт очередному витку гражданскому противостоянию, которое в августе привело к военному повороту во главе с полковником Ассами Гоитой. Он окончательно захватил власть в стране в мае 2021 г. и переориентировался на сотрудничество с Россией, пустив к себе ЧВК «Вагнер» ⁸¹. После череды вооруженных переворотов осенью 2022 г. в Буркина-Фасо к власти пришел капитан Ибрагим Траоре, который также потребовал ухода французов и обратился за помощью к «вагнеровцам». Естественно, Мали и Буркина-Фасо были исключены из ЭКОВАС и попали под санкции с требованием провести национальные выборы.

Еще в 2022 г. Россия начала активное снабжение военной техникой Мали, а в августе 2023 г. армия страны и «вагнеровцы» перешли в наступление. На этом фоне 17 сентября 2023 г. главы Буркина-Фасо, Мали и Нигера (где в июле также к власти пришли антифранцузски настроенные военные) учредили Альянс государств Сахеля (АГС) ⁸², заявив о сотрудничестве в военной сфере по общей борьбе с террористическими организациями.

Сложилась, видимо, непредвиденная ситуация для ЭВОКАС: чем больше изгоев в вашем составе, тем скорее они сформируют оппозиционную коалицию, тем более что во всех трех случаях правительства испытывают то или иное давление со стороны исламизма. Правда, АГС сложно назвать полноценным противовесом ЭКОВАС по двум причинам, имеющим экономическую основу. Во-первых, это экспортные экономики, которые не имеют прямого выхода к морю. Во-вторых, все три страны, а также такие члены ЭКОВАС, как Сенегал, Кот-Д’Ивуар, Бенин и Того, входят в зону западного-африканского франка, стабильность которого до сих пор обеспечивается Францией.

Появление АГС сопровождалось успехами в боях на местах. В ноябре был освобожден город Кидаль, занятый исламистами еще с 2012 года⁸³. В декабре исламисты объявили о начале действий по блокаде крупного центра на севере Тимбукту (над внешними коммуникациями), что уже спустя месяц привело к закрытию почти половины предприятий и перебоям с продовольственными поставками⁸⁴. В начале февраля 2024 г. появились первые сообщения, что бойцы «Вагнера» заняли крупнейший золотой прииск Интаха, ранее контролировавшийся туарегами⁸⁵.

Несмотря на эскалацию насилия, отдельные успехи заставили А. Гоиту в самом конце декабря выступить с заявлением о непримиримой борьбе и с исламистами, и с туарегами-сепаратистами. В частности, это значило отказ от Алжирских соглашений 2015 года, они были признаны Бамако недействительными в конце января 2024 года. Ставка военных на силовое решение проблемы произошла на фоне очевидного усиления вмешательства России. Она продолжила снабжать Мали военной техникой, в декабре 2023 г. открыла посольство в Буркина-Фасо, а через месяц начала размещать здесь первые сотни Российского африканского корпуса (фактически бывшие бойцы «Вагнера», теперь уже официально под эгидой Минобороны).

В начале февраля АГС заявил, что выходит из ЭКОВАС, в ответ в конце месяца на саммите в Нигерии члены организации заявили о готовности снять санкции с Мали, Буркина-Фасо, Нигера, разрешив им остаться в организации и найти пути совместного политического будущего⁸⁶. Последовавшие сообщения о постепенном снятии санкций и открытии границ⁸⁷ показывают, что тактика давления пока удается.

Заключение#

Действительно, во внутренней политике риторика суверенитета превратилась в одно из оправданий нарастающих авторитарных тенденций: она то отсылала к необходимости укреплять «наши ценности» и противодействовать «враждебному влиянию извне», то наоборот, включалась в бесконечное число сфер и проблем, где предлагалось перейти к установлению «суверенитета». Однако и во внешней политике, а именно на африканском направлении, мы видим нарастающий интерес к защите «своих диктаторов», основанный изначально на праве вето в Совбезе ООН, а затем и в предложении специфических услуг — как политтехнологии по переписыванию конституции (как Гвинее и ЦАР), так и силовой помощи для водворения порядка.

Стоит обратить внимание, что наиболее стабильные и экономически выгодные отношения у России сложились со странами северной Африки (Египет, Алжир, отчасти Марокко), ЮАР и по отдельным направлениям с Анголой. Дружба с одиозными диктаторами из Зимбабве и Уганды принесла ограниченные выгоды, равным образом как их предстоит еще найти в случае Эритреи. В ситуации с Гвинеей, наоборот, ставка на Конде обернулась после его свержения, как минимум, ухудшением политических отношений.

Изначально «военно-политическая модель» была скорее получастным делом ЧВК «Вагнер»: продажа силовых услуг в обмен на доступ к месторождениям. Судан — яркий пример, когда наличие в стране дружественных наемников не спасает диктатора. Однако ЦАР показала обратный результат. Поддержка легитимного президента, скрытое участие ЧВК «Вагнер» в боях, поддержка со стороны дипломатии, активная пропаганда и последующие действия по созданию полноценной центральноафриканской армии, а также присутствие в ЦАР в составе более широкой международной коалиции — все это позволило если не прекратить гражданскую войну, то обезопасить значительную часть страны. Ставка на Россию со стороны военных лидеров двух других стран (Мали и Буркина-Фасо) показывает, что авторитарно-силовые услуги вполне востребованы.

Отступая на некоторых направлениях назад, Запад словно приглашает Россию перенапрячь силы и начать совершать ошибки. Африканские же лидеры прагматичны: они не хуже Москвы умеют подсчитывать выгоды и издержки, а потому не воздержатся и от того, чтобы превратить близость с Россией в предмет торга с западными партнерами. Война в Украине и санкции сужают российские ресурсы, делают затруднительным бизнес для российских компаний по всему миру, а без инвестиций, помощи развития и закупок местных товаров представить действительное лидерство на континенте затруднительно.

Однако это не исключает возможность того, что «военно-политическое предпринимательство» и «силовое брокерство» не будут в ближайшее время переупакованы в «альтернативную модель развития», скрывающую на поверку силовой авторитаризм с такими слагаемыми, как правый популизм, изощренная пропаганда и опора на силовые структуры. Потенциально привлекательным может оказаться российский опыт перераспределения ресурсной ренты и противостояния санкционному давлению. В случае, если Россия добьется хотя бы заморозки конфликта в Украине, эта модель даже возрастет в цене, но в долгосрочной перспективе ее последовательное воплощение грозит катастрофой и для африканских стран, и для российских интересов на континенте.

Annotation. Russia’s development in the 2000s and 2010s was characterized by increasing authoritarianism and a conservative turn, accompanied by an emphasis on sovereignty and patriotism. This article examines Russia’s foreign policy in Africa, which offers military aid and economic benefits in exchange for active political support for authoritarian regimes. In the face of isolation from the West, Russia continues to seek partners in Africa, using the model of «political-military entrepreneurship» to consolidate its influence.

Keywords: Russia, authoritarianism, sovereignty, patriotism, foreign policy, Africa, military aid, economic benefits, political-military entrepreneurship.

DOI: 10.55167/a344d4f1fba9