Цензура культуры как инструмент изоляции#

Владимир Харитонов
Кандидат философских наук, издатель (Свободный университет), тех. директор Freedom Letters

DOI 10.55167/28798fe3d7e6

Аннотация: В статье анализируется механизм цензуры культуры, который был постепенно выстроен в современной России для изоляции страны и подавления инакомыслия под прикрытием борьбы с экстремизмом. Автор рассматривает институциональные инструменты цензурного аппарата, его гибридный характер, а также пути возможного преодоления цензуры в будущем.

Ключевые слова: цензура, самоцензура, гибридность, автократический режим, культурная изоляция, свобода слова.

В современной России — со времён аннексии Крыма — модус гибридности можно обнаружить повсюду. Кажется, он проник во все сферы общественной и политической жизни. Были ли российские войска в Крыму? «Нет», — говорила официальная власть. «Но, — подмигивала официальная пропаганда, — конечно, есть. Правда, вы ничего не докажете!» А потом сотрудникам этой пропаганды эта же власть вручала ордена и медали за «возвращение Крыма в родную гавань». «Их там нет», но российские войска, конечно же, были в Украине все десять лет накануне войны, и никто даже не особо не отрицал этого факта, «вот только вы ничего не докажете, а обмундирование можно купить в любом магазине». И сейчас в Россия всё ещё «не воюет», а проводит «специальную военную операцию».

Примерно так же в России нет цензуры. Более того — она запрещена Конституцией. И, конечно, нет никакого Главного управления по делам литературы и издательств СССР, как — несколько стыдливо — именовалось это ведомство во времена СССР. Но цензурный механизм есть. Его, не слишком торопясь, на протяжении пары последних десятилетий строили, причём вовсе не для книжной отрасли, а для всего политического пространства.

С самого своего начала ориентированный на «стабильность», то есть предотвращение любых изменений, режим был более всего озабочен, конечно, не книгами, а неконтролируемой политической активностью. Поэтому одним из первых под цензурный запрет попал «экстремизм», под определение которого попала практически любая нелояльная активность.

Цензурный механизм, построенный в России, состоит из нескольких частей, две из которых являются необходимой и органичной частью любого автократического режима: это сервильный суд, не являющийся самостоятельной ветвью власти, и аппарат правоохранительных сил, главным результатом деятельности которого является отчетность по выявлению правонарушений. Сами по себе они полностью воплощают собой почти полностью деградировавшую бюрократию, работа которой состоит в демонстрации необходимости своего существования. Правоохранители исправно выявляют правонарушения (если их нет, то они создаются), а суды исправно осуждают всех обвиняемых, потому что их оправдание было бы демонстрацией несостоятельности как коллег-правоохранителей, так и их самих.

Третья составная часть цензурного механизма несколько более оригинальна: это постепенно сложившейся свод особых законов и специфическая практика их толкования и применения. Каждый из этих законов носит запретительный или ограничительный характер, но при этом, конечно же, напрямую не предусматривает никакой цензуры, которая, как известно, запрещена Конституцией (п. 5 ст. 29). Все эти законы напрямую не ограничивают свободу мысли и слова, но — с разрешения п. 2 ст. 29 Конституции РФ, оказавшейся отличной лазейкой для строительства так называемого «антиэкстремистского» законодательства — запрещают пропаганду ненависти и вражды и, уже без всякого разрешения, распространение самой разной информации, признанной социально или политически опасной, например, о наркотиках, или содержащей сравнение гитлеровского режима с советским, или о равноценности однополых отношений и т. д. Специфическая практика применения этих законов при этом напоминает работу магического сознания, для которого любая манифестация символа одновременно уже является и действием: изображение листка конопли уже является рекламой наркотиков, а рисунок радуги — пропагандой ЛГБТ. С началом полномасштабной войны России с Украиной набор запретительных законов пополнился законами «о фейках», применяя который российского правосудие смогло признать таковыми даже любое сочетание цветов украинского флага.

Гибридность до последнего времени была одним из ключевых аспектов общего характера российской автократии в самых разных сторонах её проявления в общественной и политической жизни. Поскольку единственной целью российского автократического режима (которая, к слову, описывает и личную стратегию большинства россиян) является продление его существования, залог сохранения власти владельца и главы этого режима и допущенных к совладению элит, то определенная и содержательная стратегия вовсе не требуется: он просто хочет сохраниться, то есть сохранять себя при любых изменениях вовне или внутри страны. Определенная стратегия была бы даже опасна: необходимость ей следовать мешала бы адаптации. Гибридная — двусмысленная, неопределенная, построенная на double bind — политическая тактика значительно более адаптивна. Режим даже готов генерировать турбулентность во внешней и внутренней политике, чтобы более или менее эффективно (с точки зрения стратегической цели самосохранения) приспосабливаться к управляемым им самим переменам.

В целом бессодержательная стратегия самосохранения требует, однако, наполнения информационно-пропагандистской повестки, задания локальных тем для реагирования на внешнюю и внутреннюю политику, а последнее время — ещё и на внутренние движения в голове владельца режима. Именно поэтому нынешний «национал-большевизм» государственной пропаганды является ни парадоксальным (как же, режим же преследовал НБП?!), ни этиологическим (он не ведет свою историю от НБП), но каузальным: так получилось и так удобно. Никакой «радости» нацболам, конечно, от этого не будет. Ровно то же касается ура-патриотов и национал-консерваторов типа Дугина, Прилепина и пр. Изменится способ реагирования на ситуацию — изменится и пропагандистская повестка. В этом смысле постаревший путинизм схож с поздним сталинизмом.

У режима нет идеологии, но есть своя эстетика и стиль — консерватизм как сохранение идентичности через отрицание любой угрожающей его существованию инаковости. Ростки этого стиля можно найти и в предыдущем этапе российской истории — в поисках русской особости, особого «третьего» русского пути. На новом витке эти поиски уже можно было обнаружить как предтечу концепции «суверенной демократии», от которой — постепенно, вместе со старением власти и за ненадобностью, постепенно отпала «демократия». Остался «суверенитет», практически реализуемый по преимуществу через самоизоляцию и самоуправство, сбрасывание с государства любых международных обязательств (при декларируемом пока ещё следовании международному праву) и, конечно, культурную изоляцию, направленную как вовне против текущего символического врага в лице Запада, так и внутрь — против манифестаций этого Запада в лице иностранных агентов, ЛГБТ-активистов и пр.

И для этой цели неплохо подходит созданный в России, кажется, без особого плана механизм цензуры, которому не требуется централизованное управление Главлитом (которого так вожделеют национал-консерваторы). Достаточно включить, одобрив, положительную обратную связь для «сигналов снизу», — и никаких сигналов «сверху» не понадобится. Остальное доделают, при поддержке государственной пропаганды, прокуратура (следственный комитет и т. д.) и суды. Главный её результат не столько конкретные запреты (изъятие из продажи книг, запреты спектаклей и пр. культурных мероприятий), сколько создание атмосферы напряжения в культурной среде, которая переводит часть работы цензуры в бюрократически эффективный режим самоцензуры. Если издатель будет более внимателен к выбору книг для публикации, а автор — к выбору тем и слов для выражения, то задача цензуры кажется заранее решенной.

Но такого неформального трансфера цензурной функции от государства частному бизнесу, конечно, недостаточно для полной зачистки информационного и культурного пространства, во-первых, потому, что у нынешний цензура нет опоры в виде идеологических институтов, как в имперский (церковь) или советский (партия) периоды. Современная российская бюрократия с большим трудом строит новые институты, хотя она — в полном соответствии с гибридной политикой режима — умеет запускать и прекращать кампании по мере реактивной необходимости. Но есть и вторая причина, может быть, более важная: цензура не воспринимается в качестве необходимой обществом. Жертвой цензурных запретов последнего времени, например, в книжной сфере, становятся действительно популярные и любимые читателями писатели. Исчезновение их книг с полок магазинов и библиотек и объявление их «иностранными агентами» и «экстремистами» не выглядит убедительным и заслуживающим поддержки. Вопреки распространенному в среде национал-консерваторов мнению, что в культурной сфере всё решается тиражами и пропагандой, логика культурной индустрии обратная: тиражи и популярность формируются не столько маркетингом, сколько адекватным ответом на ожидания и запросы читателей.

Всё это создает некоторое, пусть и ограниченное, пространство и неподконтрольности, и даже фронды внутри культурной индустрии. Немалая ее часть всё еще живет надеждой на то, что сможет пережить без серьезных повреждений нынешнюю российскую автократию и вернуться к прежнему относительно мирному сосуществованию с государством, а потому старается осторожно, аккуратно и аппелируя к понятному бюрократии легализму, сопротивляться цензурным ограничениям.

Вероятно, бессмысленно строить прогнозы о перспективах эволюции культурной цензуры, поскольку она напрямую будет зависеть от дальнейших приключений режима. Его старение и окостенение, скорее всего, приведут к усилению цензуры и трансформации распределенного механизма запретов к полному централизованному регулированию. Но вот будет ли у режима шанс постареть самостоятельно?

Уже накопленный опыт, однако, ставит вопрос о том, какими могут быть юридические и институциональные механизмы, которые в будущем смогут если не предотвратить, то хотя бы затормозить возвращение цензуры. Достаточно ли будет отмены цензурных ограничений? Не будет ли более надежной гарантией, например, полная конституционная защита свободы слова вплоть до защиты «речи вражды» по аналогии с американской конституцией?

Библиография#

  • Forbidden Literature: Case studies on censorship / Ed. by E. Erlanson et al. Nordic Academic Press, 2022. DOI: 10.21525/Kriterium.22.

  • Бейтсон Г. К теории шизофрении // Бейтсон Г. Экология разума. М., 2000.

  • Лукьянова Е. А. и др. Выборы строгого режима. Свободный университет, 2022. DOI: https://doi.org/10.55167/d3d8eaf94584.

  • Сурков В. Национализация будущего // Эксперт. 2006. № 43 (537). URL: https://tinyurl.com/235qaxhr.

  • Третьяков В. Суверенная демократия. О политической философии Владимира Путина // Российская газета. 28.04.2005. URL: http://www.rg.ru/2005/04/28/tretyakov.html.

Abstract: The article analyzes the mechanism of cultural censorship, which was gradually built in modern Russia to isolate the country and suppress dissent under the guise of fighting extremism. The author examines the institutional tools of the censorship apparatus, its hybrid character, and ways of possible overcoming censorship in the future.

Keywords: censorship, self-censorship, hybridity, autocratic regime, cultural isolation, freedom of speech.

DOI: 10.55167/28798fe3d7e6