Виновность и ответственность: возвращение к разговору на третьем году большой войны#

Ян Левченко, Виктор Вахштайн

DOI 10.55167/bd1277bc4908

В июне 2023 года в тбилисской студии Радио Свобода состоялись съемки одного разговора, где приглашенными спикерами были социолог Виктор Вахштайн и культуролог Ян Левченко. Оба долгое время работали в университетах Москвы и покинули Россию с наступлением острой фазы репрессивного путинизма.

Вахштайн уехал в Израиль до начала широкомасштабного вторжения России в Украину из-за преследований, связанных с его профессиональной деятельностью. Левченко вернулся (репатриировался) в Эстонию — после. Вахштайн продолжил работу в проектах, связанных с высшим образованием, Левченко ее вынужденно прекратил и работает журналистом, время от времени пытаясь реанимировать преподавание.

Диалог в Тбилиси был посвящен проблеме вины и ответственности. Эта тема широко обсуждалась в русскоязычных соцсетях, эмигрантской и собственно зарубежной публицистике на фоне вполне ожидаемого дистанцирования от этого вопроса в России. Отмеченный эффект не означает, что эта тема не занимает оставшихся там людей. Однако публичное обращение к подобной теме в России уголовно наказуемо. Так что обсуждение гаагских перспектив для конкретной группы лиц и более размытых, но мучительных проблем, встреча с которыми рано или поздно ожидает всех россиян, остается уделом людей, в чьем исполнении оно выглядит достаточно отвлеченно. Что само по себе небесполезно для анализа проблемы.

Если Вахштайн — эксперт в указанном вопросе, то Левченко выступает с общих позиций, озвучивая мнения и помогая эксперту их уточнять. Разговор в студии на момент записи соответствовал июню 2023 года. Бунт и гибель Пригожина, нападение ХАМАС на Израиль, все более безрадостное положение Украины на фронте вследствие промедления ее союзников были делом будущего. Мы вернулись к этой теме чуть менее, чем через год после разговора и спустя полгода после выхода передачи и по просьбе редакции журнала Palladium переговорили свои мысли по поводу те же категорий — но с учетом той временной динамики, в которой сами участвуем.

О самих словах#

Ян#

23 февраля я отфрендил и заблокировал одну свою близкую родственницу, с которой я с детства общался по семейной линии. Она обнаружила у меня на аватарке флаг Украины, в сочетании с комичным беретом на моей лысине вызвавший у нее приступ легкого буллинга. Такое, знаете, по умолчанию допустимое среди людей старшего поколения (ей 72) снисходительное похлопывание по щеке. Постепенно оно перерастает в пощечины и все более явные колониальные оскорбления под видом извлечения скелетов из семейного шкафа. Когда на следующий день я проснулся и начал, по обыкновению, крутить ленты телеграм-новостей, я ничему не удивился.

Когда мы собираемся говорить о вине и ответственности, тут же всплывает двуслойность обоих понятий. Слово «ответственность» со всеми его контекстами в русском языке — понятие как этическое, так и юридическое. Ответственность несут конкретные преступники за конкретные действия, и границы этой ответственности, как и ее меру, а также степень вовлеченности конкретных людей в те или иные преступления, определит международный независимый трибунал, который, как очень хотелось бы надеяться, соберется. В начале войны я бы сказал: «вне всякого сомнения, соберется». Но сейчас все как-то так скверно, что сомнения появились.

Но, во всяком случае, по поводу России, бесчинствующей в Украине, это должно произойти. Что касается нападения ХАМАС на Израиль, ситуация осложняется тем, что война на Ближнем Востоке продолжается на протяжении всей истории государства Израиль, на которое ополчился в той или иной степени весь арабский мир. Единодушия в отношении действий ХАМАС нет, как хорошо известно, и внутри североатлантических обществ, достигших по поводу Украины большего или меньшего единодушия. Именно поэтому разговор об ответственности в оппозиции вине я бы ограничил здесь кейсом войны в Украине как заключительного аккорда (пост)советской истории. Когда соберется трибунал, будет уточняться мера юридической ответственности. В то время как в этическом смысле ответственность лежит определенно на всех россиянах, кто активно или даже пассивно способствовал развитию постсоветского рессентимента и торжеству силового сценария.

С виной дело обстоит на самом деле похожим образом. Коллективная вина, о которой заговорил Ясперс в своей работе 1946 года «Вопрос о виновности», — не юридическое, а этическое понятие. Это та вина немцев, которая с необходимостью ведет к покаянию. Прошу прощения за профанный пример, но я бы перевернул косноязычную формулу следователя Подберезовикова из комедии Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля». Она гласит: «Деточкин виноват, но он — не виноват», имея в виду омонимию юридического и этического измерения вины. В случае с виной россиян все наоборот: они не виноваты, но они — виноваты. Потому что, даже если ты «не делал ничего такого и никого не убивал», это не отменяет твоего чувства вины. Более того, наблюдая и слушая людей в эмиграции, которые с откровенно довольным видом говорят, что им не в чем себя обвинить, что они все сделали правильно, уехав, например, за полгода до 24 февраля, я ловлю себя на чувстве глубокой чуждости такому самообольщению. Я не призываю их виниться, но сам так не могу.

Они не чувствуют вину, потому что это не конструктивно. Они деловые, поэтому чувствуют лишь ответственность… Что это значит? «Я не голосовал за Путина, потому что вообще не голосовал. Я старался не покупать крымское вино после 2014 года, хотя и платил налоги этому государству, а как иначе-то, надо ж цивилизованно, и так далее. Вот ты инвестировал в дачу под Севастополем и не ходил на протесты, а я ходил и сделал селфи в автозаке, поэтому я лучше тебя. У тебя может быть вина, тем более, если дача и сын по контракту в армии. А у меня может быть одна только ответственность, потому что мне себя не в чем обвинить». И так далее. Такая мантра.

Мне кажется, что затягивание войны и превращение России в страну, которая в нынешнем виде может только воевать (да и то почти не может), ставит уехавших россиян в позицию, когда они больше не болтаются в лимбе, где якобы консервировались пути к отступлению. Зона ожидания закончилась, и те коллективные (разделяемые, этические) формы вины и ответственности, которые ранее были предметом вытеснения или демагогии (забалтывания), оказываются инструментом корректирования идентичности.

Так же, как покаяние Германии выражалось в медленном привитии обществу понятий терпимости, корректности и осознанности, уехавшие россияне, в отличие от абсолютного большинства оставшихся, не имеют внешних ограничений, чтобы прекратить отбиваться и начать отправлять процедуры моральной гигиены. Отступление, отказ, дистанция, превентивная холодность — не привычная по России индифферентность, а строгость к себе и своей роли в мировых процессах. Можно ли вообразить себе россиянина, который не хватает кого-то за пуговицу с криком: «А я вот тебе щас скажу!»? Можно, почему нет. Отступающего в тень человека, говорящего скупо, если спросят. Это и есть внешнее выражение чувства вины. Как преддверия покаяния.

Виктор#

Буквально два замечания в ответ, прежде чем мы перейдем к сути разговора — различению вины и ответственности.

Первая ремарка касается «единодушного осуждения мирового сообщества» в качестве основы для вменения коллективной вины. Мол, Россию все страны единодушно осудили: можно начинать каяться и «прививать обществу осознанность», а вот с Израилем и ХАМАСом все уже не так однозначно, поэтому вынесем этот случай за скобки. Типа, на Ближнем Востоке вообще черт ногу сломит, там всегда какой-то трэш творится — вот будет решение суда в Гааге, тогда и поговорим. Боюсь, это слабый ход. Политический консенсус — плохой инструмент для работы с понятиями. Если бы в мире нашлось 50 богатых нефтью и влиятельных на международной арене русскоязычных государств, которые единодушно поддержали бы вторжение в Украину, если бы на американских кампусах студенты захватывали административные здания с портретами Путина и российскими флагами наперевес, даже тогда агрессия 24 февраля не перестала бы быть агрессией.

И от того, что у организаторов геноцидальной атаки 7 октября в мире хватает сторонников, готовых закрывать глаза на массовые изнасилования, захват заложников и обезглавливание детей, само событие от этого не перестает быть геноцидальной атакой в полном соответствии с критериями международного права. Если граница между понятиями проводится осмысленно и ответственно, это различение должно быть универсальным и работать везде, независимо от «контекста» и степени «единодушия осуждения мировым сообществом».

Второе замечание касается Ясперса. Я, признаюсь, пропустил тот момент, когда из него сделали апостола теории коллективной вины. Трудно найти философа, менее подходящего для этой роли. Вот дословная цитата из его «Вопроса о виновности»: «…абсурдно обвинять в преступлении какой-либо народ в целом. Преступник всегда только одно лицо… Абсурдно также морально обвинять какой-либо народ в целом… Морально можно судить только отдельное лицо, но не коллектив. Мышление, которое рассматривает, характеризует и судит людей коллективами, необычайно распространено… Это мышление тянется через века как средство взаимной ненависти народов и групп людей. Это мышление, увы, естественное и само собой разумеющееся для большинства, самым скверным образом использовали национал-социалисты, вдолбив его в головы своей пропагандой».

То есть Ясперс прямым текстом говорит — да, виновность и юридическое, и моральное понятие (а еще метафизическое и политическое; у него этих типов виновности четыре), но ни юридически, ни этически вы не имеете права приписывать виновность коллективу. По Ясперсу получается так, что, рассуждая о коллективной вине — неважно, в юридическом или только в моральном смысле — вы продолжаете дело нацистских пропагандистов.

Теперь — к понятиям. В какой именно плоскости находятся «вина» и «ответственность», где они локализованы? Они не субъективны. Было бы грубой ошибкой подменять вину чувством вины. Да, у них есть субъективные корреляты: чувство стыда — субъективная проекция ответственности, а чувство вины — виновности, но это не значит, что вина и ответственность исключительно «в глазу смотрящего». Однако они и не объективны. В мире нет таких объектов: вины и ответственности. Обе интересующие нас категории интерсубъективны. То есть находятся в зоне человеческих отношений, действий и социальных связей. Эту территорию делят между собой моральная философия, право, социальная теория и науки о культуре. Я попробую обозначить оптику, которой пользуются социологи с подачи Карла Ясперса, Ханны Арендт и Поля Рикера.

Вина — любая вина, не только юридически понятая — связана с действием. А значит, должны выполняться два условия. Во-первых, виновный должен быть субъектом. То есть причиной собственных поступков. Именно поэтому нельзя судить невменяемых или тех, кто совершает преступление под дулом автомата. Во-вторых, должна быть легитимная инстанция вменения. Ни френды в соцсетях, ни широкая общественность, ни бабушка во дворе ими не являются. Собственно, отсюда и следует тезис о невозможности коллективной вины.

С этой проблемой столкнулись прокуроры на Нюрнбергском процессе: как судить нацистов? Нельзя по дефолту признать виновными всех немцев (включая тех, кто укрывал евреев, или устраивал диверсии на предприятиях). С другой стороны, преступления совершались сообща. Режим — это больше, чем каждый отдельный функционер или бесноватый пропагандист. Это организованная преступная группировка. В итоге обвинителям пришлось сконструировать особый тип коллективного субъекта под названием «режим». И воспользовались они для этого юридической категорией «заговора», взяв за отправную точку момент предварительного сговора — Ванзейскую конференцию. Такое решение легло в основу современного корпоративного права. Вопрос «Как судить корпорации?» теперь рассматривается в сходной логике.

Если для теории вины мир состоит из индивидуальных действий и их последствий, то для теории ответственности он состоит из сообществ и образующих их социальных связей. У нее тоже два основания. Во-первых, ответственен может быть только тот, кто делает выбор. Если мы «в ответе за тех, кого приручили», то лишь потому, что могли бы и не приручать. Например, вы сделали выбор — уехать из страны. Поэтому вы приняли на себя ответственность за полуголодное существование и за потоки ненависти в ваш адрес от полуинформированных людей. А еще за то, что ваш отъезд разрушит что-то важное. Что было вам дорого — например, ваше сообщество.

Или вы сделали другой выбор — не уезжать. Как Виктор Франкл. А значит, приняли на себя ответственность за то, что с вами может случиться в ближайшем будущем. Нет, не за страну. Не за происходящее. А лишь за то, что могли предотвратить своим собственным отъездом. Эта часть теории ответственности предполагает личный выбор, свободу воли, рефлексию и минимальную способность прогнозирования. Здесь ответственность связана с виной. Но только здесь. Поскольку ответственность — это именно характеристика ваших связей с другими людьми. Вы связаны с теми, кого «приручили». И потому ответственны за них. Вы ответственны и за сообщество, которому принадлежите, и перед этим сообществом.

Чем больше связей внутри социального целого, чем больше у вас влияния на других людей, чем выше ваше положение, тем больше ответственности. Наполеон, став императором, заявил: «Я беру на себя ответственность за все, что Франция совершила со времен Карла Великого до террора Робеспьера». Как интерпретирует его слова Ханна Арендт: «все это совершено от моего имени в той мере, в какой я — член этой нации и представитель этой политической общности». Эта часть теории ответственности включает в себя ваше влияние на других людей, вашу связь с ними, отношения власти и подчинения, а главное — отношения принадлежности и идентичности.

Как вина по определению индивидуальна, так и ответственность по определению коллективна. Нет сообщества — нет ответственности. Ваш выбор тут ограничивается решением — остаться частью сообщества или выйти из него. Именно с этим связана идея «предательства». Кого, за что и с какими последствиями некоторое сообщество признает «предателем», многое говорит о структуре племени и характере связей внутри него.

Ян#

Мне кажется, Виктор очень правильно и как будто естественно прояснил ситуацию, разделив объективный и субъективный уровни дихотомии, которую мы тут обсуждаем. Но вместе с тем, в конце этого очень организованного, по обыкновению структурного изложения, мы пришли к тому, что все-таки ответственность в какой-то момент сращивается с юридическим аппаратом, по крайней мере, она с его помощью описывается.

Русскоязычная политическая культура, видимо, находится в таком несколько атомизированном, если не сказать — разобранном состоянии. Пытаясь называть вещи своими именами, приходится признать, что у нас проблемы с языком для описания сложной динамики понятия — как оно покидает пределы одной дисциплины и переходит в другую, или как моральная философия становится юриспруденцией. В конце концов, мы приходим к тому, что человек может быть ответственен и при этом невиновен одновременно. Это не просто нормально, но для многих ужасно привлекательно, в том числе и конструируемые нами здесь параллели с Третьим Рейхом, его уже состоявшейся, пройденной историей, которую мы начинаем эксплуатировать здесь как модель. Конструировать свою версию красивого nazisploitation, помните, такой жанр кино был…

В этом есть известный аспект такого, что ли, самоуспокоения и некоторого возвышения своего положения за счет того, что ошибки уже совершены другими, мы их учтем, и все у нас получится лучше и быстрее. Та история уже состоялась, мы — точнее, немцы, конечно, — ее преодолели, свое дело сделали, у них получилось, ужель и у нас не выгорит?! Исторический прецедент, который на протяжении многих лет проходил свои довольно мучительные стадии, является залогом того, что все будет хорошо. По крайней мере, я когда-то нередко слышал этот тезис в парикмахерской, где работало «Русское радио». Хотя вопрос открыт на самом деле. Исторические обстоятельства и контексты, в которых происходит эта концептуализация вины и ответственности, наконец, сам язык со всеми его коннотациями, что мы хорошо видим на примере Ясперса, резко отличаются.

Виктор#

Я тогда попробую заострить те пункты, по которым мы с Яном явно расходимся.

Да, у понятий действительно «сложная динамика». Термины, рожденные в абстрактных философских спорах, могут мигрировать в юридическую теорию, превращаясь в инструменты обвинения. Юридические прецеденты рефлексируются и становятся источником новых категорий в социологии. Наконец, моральная философия и политическая теория постоянно обмениваются формами концептуализации. Но это не значит, что не надо с понятиями работать, прослеживать их траектории, разбираться — в какие языки они встраиваются и как меняют свой смысл со временем. Сказать «у нас просто нет языка» — это в лучшем случае интеллектуальная капитуляция, а в худшем — попытка избавиться от содержания понятия, чтобы начать использовать его в своих собственных (пропагандистских, психотерапевтических или эстетических) целях.

Далее. Та теория ответственности, о которой я говорил выше и которая связывает ответственность с понятиями сообщества, идентичности, авторитета и влияния, принадлежит политической и моральной философии. Ханне Арендт и Полю Рикеру. Она не «сращивается с юридическим аппаратом» (ее ближайший юридический аналог — несколько устаревшее понятие «командной ответственности»). Юридический аппарат фокусируется на другой категории — виновности.

Следующий момент. Если какая-то категория из языка социологии или моральной философии обзавелась своим двойником в языке права, это не делает ее хуже. Наоборот. В некоторых социологических традициях, например, считается, что право — лаборатория социальной жизни. И если ваши понятия чего-то стоят, то они должны пройти проверку в судах. Аргумент «да-да, но это узкая юридическая трактовка, я же говорю расширительно, по факту, по истине, называя вещи своими именами» — это чуть больше риторический прием, чем аргумент. Философские системы дают понятиям максимально широкие трактовки, но при этом остаются системами. То есть совокупностью взаимосвязанных различений. Они не позволяют использовать тот или иной термин произвольно, сообразуясь лишь с собственной интуицией и мироощущением.

Яркий пример — тот, который привел Ян. Формула «Ответственен, но не виновен». Ее произносит философ Поль Рикер в суде над бывшим министром здравоохранения Франции. Он сталкивает юридическую трактовку вины и философскую трактовку ответственности, чтобы показать: да, подсудимая ответственна — она принадлежала своему партийному цеху, обладала в нем авторитетом и влиянием. Она отвечала за исправное функционирование всей системы здравоохранения, в том числе и банка переливания крови (где из-за ошибки ее подчиненных пациентам перелили зараженную кровь). Но она невиновна. Ни ее действия, ни ее бездействие, не являются причиной произошедшей трагедии.

Когда мы слышим, как наши с Яном бывшие коллеги по Высшей школе экономики, покинувшие страну после 24 февраля, говорят: «Я ответственен, поскольку принадлежал этой системе и был частью сообщества, которое сегодня с радостью обслуживает запросы пропагандистской машины. Но я не виновен ни в военной агрессии, ни в соучастии», Ян вправе увидеть в этом трусость, самоуспокоение или желание избежать морального осуждения. Но с точки зрения теории это именно так. Они правы, а интернет-легион «Белое Пальто», пытавшийся устроить над ними суд Линча, — нет.

И последнее. То, в чем мы с Яном, вероятно, сходимся: исторические аналогии — дешевый наркотик. Не более, чем зыбкая почва для умозаключений и, тем более, прогнозов. Все эти восклицания в духе «ваша Гаага будет новым Нюрнбергом!» и так далее. Но из этого не следует, что понятия и категории, рожденные в конкретных исторических обстоятельствах, автоматически теряют смысл, переходя в новую эпоху или в новую страну.

Понятие геноцида было придумано юристом Лемкиным под впечатлением от массовых убийств армян турками, но использовано в Нюрнберге для осуждения нацистов. Это была уже другая эпоха, другой контекст, другое действие, но в том и состоит предназначение понятий — подводить под общий знаменатель разные феномены. Точно так же понятия «виновности» и «ответственности» эволюционируют, сталкиваются, переходят из одного теоретического языка в другой, но это не значит, что в ХХ веке они еще имели смысл, а в ХХI уже — извините, контекст поменялся.

Другое дело, что множество людей, которые в прошлом могли быть замечательными философами, юристами или социологами, в какой-то момент решают стать немного пропагандистами. Перековать свои теоретические построения в идеологические нарративы. Как это произошло, например, с Карлом Шмиттом, сначала создавшим теорию политического, а потом подогнавшим ее под нужды нацистского режима. Тогда строгие и ясно очерченные понятия погружаются в вязкую трясину политизированной медиа-риторики.

Предательство и групповщина#

Ян#

«Немного пропагандист» — это не то же самое, что «немного беременная», не так ли? Ведь такая дозированность, различие в степени имеет место на самом деле. Я бы подхватил то, что сказал Виктор. Действительно, категория предательства потеряла национальное наполнение. До разрушения языка в эпоху Второй мировой войны она имела национальное наполнение. Если не вплоть до конца XX века, когда пошел настоящий оползень модерновых nation states.

В национальных государствах, у которых есть соответствующие «интересы», было более или менее понятно, кого называют предателями и в каких обстоятельствах. Сейчас предателями можно называть вообще любого человека относительно других, занявших определенную позицию и как бы прагматически заинтересованных в некоторой консолидации. Это случайное расположение в пространстве: вы попали на камеру, вы предатель, вас бьют до смерти, потом видят, что ошиблись.

Мы сейчас как-то расположены относительно камер в студии. Дополнительный фактор — наличие осветительных приборов. И вот если, не дай бог, сочетание факторов заставит увидеть кого-то из нас каким-то неожиданно тревожным образом, все мы вдруг поворачиваемся к этому человеку и говорим: «Стоп, так ведь это же предатель! Как мы раньше этого не замечали! Как мы раньше-то жили вообще», — и уже ничто не заставит пересмотреть эту трактовку, если она заряжена эффектом — вернее аффектом — этого коллективного прозрения.

Виктор#

Такое «аффективное прозрение» запускает машину возмущения и негодования, растягивается цепочка ритуалов вины и позора, и вот уже интернет-толпа, тыча натруженными указательными, повторяет «Не наш!» в адрес тех, кому вчера рукоплескала. Это хорошо изученный феномен — коллективный эффервесанс¹, или бурление взбудораженного племени, которое поддерживает свою картину мира и внутригрупповую сплоченность, забивая камнями одного из недавних членов.

Из вашего примера становится понятно, почему тема предательства — центральная для теории ответственности. Чтобы кого-то назвали предателем, он должен быть членом некоторого сообщества, спаянного отношениями доверия, общими коллективными представлениями или общей идентичностью. Сторонник теории виновности здесь может возразить: позвольте, разве предательство — не индивидуальное действие? Разве предатель не совершает свой (возможно рациональный) выбор? И разве сообщество не является легитимной инстанцией вменения вины? Ответ на все три вопроса: «не обязательно».

Предатель действительно может совершить злонамеренный поступок по отношению к тем, кто ему доверяет, кто наделил его символическим авторитетом. А может и не совершать. Чтобы получить клеймо предателя, иногда достаточно просто попытаться выйти из коллектива (например, покинув страну). Или сказать что-то, не соответствующее «моральному порядку» группы. Или распить с кем-то не с тем вискарь. Или, не дай Б-г, не вискарь, а крымское вино. Одним словом, важно не само действие — его может не быть вовсе — а номинация и квалификация со стороны других. Эти другие вполне могут претендовать на статус «легитимной инстанции вменения вины», примеряя на себя судейскую мантию. Но конечная цель подобных судов Линча — не само по себе наказание виновного, а солидаризация, сплочение, укрепление в общей вере и востребование моральных обязательств перед «своими».

Сегодня эти мантры звучат немного трагикомично. Когда-то они действительно могли вызвать коллективное бурление. Еще пару лет назад члены племени возбудились бы при первых звуках призыва к ритуалу очищения. Но сейчас уже не очень понятно — к кому вообще могут быть обращены воззвания покарать предателей. По обе стороны баррикад доверительные отношения распались. Идентичность треснула. Так же, как и общая система представлений о добре и зле. Шаман все еще может танцевать вокруг костра, повторяя: «Вот он! ПРЕДАТЕЛЬ! Силенки в кулак, веревку берем», но… Племя разошлось по домам. Нет сообщества — нет ритуалов. Некому сплотиться в очистительном гневе по призыву очередного духовного лидера. Вместе с сообществом исчезает ответственность. Остается лишь вина, а вот ее вменять будет уже не шаман.

Говорят, при раскопках в Афинах археологи нашли около 11 000 остраконов — черепков, на которых демократичные греки писали имена своих соседей, предлагая подвергнуть их остракизму (проще говоря, выгнать из города). Когда мы впервые встретились с Яном в Тбилиси, чтобы обсудить тему вины и ответственности летом 2023 года, русскоязычный сегмент фейсбука бурлил, захлебываясь моральными инвективами в адрес вчерашних друзей, коллег и авторитетов. Но сейчас все эти посты годичной давности уже выглядят как кладбище древних остраконов.

У темы предательства есть два важных ответвления. Во-первых, мы видим, что вина вторична по отношению к ответственности (так же как чувство вины по отношению к чувству стыда). Чтобы появилась современная идея виновности — далеко не только в юридическом смысле — должен был пройти процесс индивидуализации и рационализации мира. Автономный, рефлексивный, рассудительный индивид, размышляющий над альтернативными сценариями своего будущего действия и выбирающий один из них, отдавая себе отчет в последствиях, рожден эпохой модерна. Так же, как и легитимная инстанция, вменяющая ему вину за его действия, ориентируясь на рациональные и универсальные критерии, а не на частные интересы самозванных судей. Сообщество же явление древнее и архаичное. Оно появляется еще на догосударственной стадии человеческого общежития.

Во-вторых, разные типы сообществ порождают разные типы «предателей», потому что в них разные основания ответственности. Упорядочим коллективы по масштабу. Есть большие политические сообщества — например, упомянутые Яном национальные государства — в которых основанием является исключительно общая идентичность. Бенедикт Андерсон называет их «воображаемыми сообществами». Есть относительно аморфные квазипартийные единства: группы единомышленников, племена «приличных людей» или интернет-батальоны «истинных патриотов». Здесь к идентичности добавляется общность коллективных представлений, единство морального порядка. Наконец, есть совсем небольшие группы, спаянные помимо идентичности и коллективных представлений отношениями личного доверия и привязанности. Антрополог Уильям Уорнер описал три «хрестоматийных кейса» предательства: шекспировский Яго, библейский Иуда и американский революционер Арнольд.

Какая ответственность «перевешивает»? Предать своих студентов, бросив их на произвол силовых органов, или предать свои убеждения (что на самом деле означает: «предать сообщество людей, которые со мной эти убеждения разделяют»)? «Если мне придется выбирать — предать друга или страну, я надеюсь, у меня хватит сил предать страну», — писал по этому поводу Эдвард Форстер.

Никто не может сделать моральный выбор за вас. Но чисто социологически напрашивается вывод, что в ситуации распада социальных связей, разрыва отношений, атомизации, утраты межличностного доверия, будут побеждать «большие» сообщества — с их опорой на идентичности и коллективные представления. Тому, у кого нет друзей, нечего предавать, кроме страны.

Категориальное мышление против художественной образности#

Ян#

Россия живет, как уверены многие ее жители, «практически». То есть живет не очень осознанно, а катится и плывет, ну, или скатывается и стекает. Приспосабливаясь к ландшафту и погодным условиям. То скрылась под водой, то всплыла где-то. И не потому что вытащили — вытаскивать никто не будет. Просто где-то какая-то природная история произошла. Органический процесс — он ни со стороны культуры, ни тем более в аспекте индустриального менеджмента неуправляем. То есть там нет понятной другим, соотнесенной с ними рациональности.

Поэтому, когда там занимаются опросами и спрашивают, в какой степени сознательно вы здесь принимаете решения, куда и зачем двигаться, этих вопрошателей посылают, плетут заемную околесину или переспрашивают: «Чего?» Люди выживают, а государство на их атомизации паразитирует. Полное отсутствие понимания, в каком месте общества они находятся, выгодно этому типу государства, выстроенного как синдикат по ту сторону добра и зла. Пока у людей нет понимания того, что представляет собой их мир и какие еще миры бывают, у этого синдиката будет верный фарт.

У многих нет этого понимания. Речь не о так называемом «народе», это очень слабо обусловлено классовой принадлежностью. Отчужденность, отрицание и непризнание всего, что тебе мешает выжить в данных условиях, составляли мой ежедневный опыт общения с людьми умственного труда в последние годы перед большой войной. У меня в той же степени, что и у них, была какая-то вымороженная уверенность (привычка?), что я делаю правильное дело. Из какого-то, значит, автоматизма. Но если я и был бюджетником, то очень опосредованным — просто в России трудно им не быть. Найти настоящего предпринимателя в интеллектуальной сфере — это квест уже такой был в последние годы. Так что я бы весь этот кошмар на пресловутых «учителей», которыми фальсифицируют выборы, не сваливал.

Государство удивительным образом все постсоветские годы стояло не на том, чтобы помогать гражданам, а на поддержании в них чувства постыдного удовольствия от возможности достичь успеха в отчуждении от государства. Потому что мафиозная и одновременно мобилизационная конструкция то и дело, когда у нее какие-то проблемы, просто нажимает на педаль насилия. И от тех мест, где нажалась педаль, расходятся нитки, на концах которых люди начинают хвататься за бока, животы и головы. И какие-то нанятые государством упыри говорили им: ну что, нравится тебе? Ах не нравится? Значит, давай так: я сейчас отпущу ногу, а ты пойдешь и сделаешь то-то, иначе я ногу не отпущу. Причем ту ногу отпускают ненадолго, чтобы отдышались. А потом по новой давить — ресурсов-то нет больше на самом деле. Недра — они для другого совсем.

Вот так это работает. Вернее, не работает, если пытаться разглядеть в этой тотальной ФСИН договор государства и общества. Потому что общества как такового нет, есть колониальная администрация и ее бенефициары, которые нанимают себе охрану и манипулируют конкретными группами населения. Там никто ни за что не отвечает, на полной безответственности вследствие атомарности стоял позднесоветский консенсус, при котором состоялся, состарился и при котором, хотелось бы надеяться, скоро умрет Владимир Путин. Поэтому понятие об ответственности как следствие культивируемой осознанности может сформироваться только в небольших прослойках или нишах социальных. И только после полного морального разгрома России — вряд ли из-за войны в Украине, скорее по внутренним причинам.

В России остается просто статистически все еще достаточно людей, которые даже из гражданской войны, если предположить такой маловероятный сценарий, смогут вынести какое-то позитивное ядро и стать, если угодно, очередными «пуританами», поселившимися на пепелище, чтобы строиться. Нормальный человек может жить при любом порядке. Более того, если он или она не уехали еще в 2008 году, когда Абхазия была, или в начале путинского правления, когда дома на воздух взлетали, чтобы войну в Чечне начать, значит и нечего теперь дристать за лучшей жизнью, задрав штаны от моральной паники. Я такую позицию хорошо себе представляю и готов ее если не разделить, то понять.

И гражданственность в России пусть и пребывает сейчас в спящем виде, но она возможна. Не бывает обществ и тем более народов, которые по каким-то органичным причинам тяготели бы к тому, чтобы быть подданными царя, а не свободными гражданами. Это все чепуха, которая на самом деле выгодна только нынешней российской власти — такой механизм перехвата повестки вполне очевиден. Ответственность как остывание и упорядочение вины, открывшейся, накрывшей и затопившей на время общество после вынужденного признания преступлений российского имперского терроризма — этот путь мне понятен. Или он невозможен, наивно об этом говорить?

Виктор#

Не знаю, наивно ли. Все эти художественные образы — «спящей гражданственности», «остывающей вины» или «гигантского ФСИНа», плавающего на поверхности неизвестной субстанции, — наверное, могут резонировать с чем-то в душе эстетически одаренного читателя. Но об этом лучше спрашивать у читателя. У меня они отклика не вызывают. Я вижу в них два тех же вечных изъяна: отказ различать индивидуальное/коллективное и подмену ответственности виной.

Впрочем, этот постоянный сбой, перескок от анализа действий конкретного человека к рассуждениям о «коллективной России» (видимо, по аналогии с «коллективным Западом») — увы, не просто аберрация мышления. От него не застрахован никто. Даже Ясперс, предупреждавший нас об опасностях такого взгляда.

Он, например, пишет: «Народ нельзя превратить в индивидуум. Народ не может ни героически погибнуть, ни быть преступником, ни поступить нравственно или безнравственно, это могут всегда только отдельные его представители. Категориальное суждение о народе — это всегда несправедливость; оно предполагает ложную субстанциализацию, оно оскорбляет достоинство человека как индивидуальности». Но буквально парой страниц ранее замечает: политическая виновность «состоит в действиях государственных деятелей и в принадлежности к гражданам определенного государства (курсив мой. — В. В.), в силу чего я должен расплачиваться за последствия действий этого государства, под властью которого нахожусь и благодаря укладу которого существую (политическая ответственность). Каждый человек отвечает вместе с другими за то, как им правят».

В этой логике каждый россиянин отвечает «вместе с другими» за то, как им правят. Но и жители захваченных территорий, получается, отвечают за действия оккупационной администрации. А заключенный — за то, как с ним обращается тюремное начальство; ведь и ФСИН — часть государства, под властью которого заключенный находится и благодаря укладу которого существует. После этого пассажа хочется спросить: профессор Ясперс, вы не охренели?

Нет, не охренел. У него в тексте есть внятное категориальное членение четырех типов виновности, которые различаются по «инстанции вменения»: перед судом вы отвечаете за преступления, перед собственной совестью — за подлость, перед Б-гом — за грехи. Политическая же виновность — в отличие от трех других — вообще не связана с действием или бездействием обвиняемого. Она состоит лишь в принадлежности к определенной группе. И ее единственная инстанция — воля победителя. Неслучайно Ясперс везде, где речь у него заходит о политической виновности (Schuld), в скобках уточняет: «политическая ответственность» (Haftung). Ответственность — это и есть «виновность без вины», виновность в принадлежности.

За такой ход Ясперса будут критиковать его же друзья и ученики. Зачем отделять вину от ответственности, если потом все равно ответственность окажется одним из подвидов вины? Резче всего высказалась Ханна Арендт: «Для меня квинтэссенцией моральной неразберихи всегда была послевоенная Германия, где те, кто лично ни в чем замешан не был, уверяли сами себя и весь мир в том, сколь глубоко их чувство вины, в то время как лишь немногие из настоящих преступников были готовы хотя бы к малейшему покаянию. Разумеется, результатом этого спонтанного признания коллективной вины стало крайне успешное (хотя и ненамеренное) обеление всех, кто действительно совершил что-то; там, где виноваты все, не виноват никто».

Поэтому осмысленный разговор о вине и ответственности должен начинаться с отказа от использования слов-заглушек: «страна имперского терроризма», «вирус русской культуры» и т. п. Когда речь заходит об ответственности, мы обязаны внятно провести границу сообществ, когда говорим о виновности некоторого коллективного субъекта — показать вклад каждого индивидуального действующего.

Это интеллектуальное требование связано с юридической практикой. Оно выросло из вопроса: как судить пропагандистов? Ведь они не были (по большей части) участниками правительственного сговора, зачастую даже не состояли в организованных преступных группировках вроде СС. Значит ли это, что они — как и большинство «простых бюджетников» — ответственны, но невиновны? Нет. Именно виновны. Но вина эта должна доказываться индуктивно: от частного к целому, от индивидуального действия к преступному агрегату. А не дедуктивно: сначала припишем всем коллективную вину, а потом отмоем нескольких партийно близких.

Кто же все-таки виноват?#

Ян#

Вопрос, наказывать ли так называемых «пропагандистов», на первый взгляд, кажется простым. Как можно оставить без возмездия Соловьевых и Скабеевых? Однако нужно быть готовыми к тому, что в отношении буквально всех пропагандистов невозможно будет высказать объективное и юридически фундированное обвинение, которое можно будет реализовать в виде конкретных результатов, то есть сроков и видов наказаний. Придется заниматься законотворчеством. Почему нет, только процедурно это пока совершенно неясно. Вместе с тем, мне кажется, что символически крайне важно не останавливаться перед этими трудностями. Если Симоньян с Киселевым будут спокойно жить дальше, например, заплатив штрафы из своих чудовищных накоплений, это будет расписка международного права в беспомощности на фоне признания безнаказанности тех, в чьей виновности никто не сомневается.

Важно не просто вслух произнести, а зафиксировать границы вины самих пропагандистов и их команд, медийных групп, их владельцев и заказчиков, чтобы определить меру ответственности за преступления против правды и человечности (потому что слово, призывающее убивать и всячески покрывающее убийство — такое же преступление, вопрос лишь в жесткости возмездия). Сложность в том, что на протяжении уже не просто лет, а, наверное, скоро десятилетий не только каналы RT и «Россия», но и нейтральная на вид «Комсомольская правда» и даже системные либералы типа условного «Эха Москвы» фактически обслуживали режим.

Более того, сам факт того, что «Новая газета» во главе с нобелевским лауреатом Дмитрием Муратовым на что-то жила долгие годы и продолжает доходить до читателя в том или ином виде при нынешнем режиме, означает, что к ней придется применять те же методы независимого дознания, которые будут применяться к «очевидным» пропагандистам. Репутационные вопросы не имеют значения. Диссидент — не диссидент, разницы нет. Если ты Алексей Навальный, и тебя уже убили в тюрьме, расследования проводиться не будут. А в отношении всех живых, даже если они не очень сыты и здоровы, — будут.

Иначе в этом нет смысла. Избирательная люстрация — это ни о чем. И тогда выяснится, что я несколько лет писал рецензии в «Русский журнал», который основал Глеб Павловский. Или еще лучше: в 2009 году я опубликовал несколько рецензий в журнале «Однако», который издавал не кто-нибудь, а флагман перестроечной журналистики, позднее матерый пропагандист Михаил Леонтьев, подобно Дмитрию Киселеву переметнувшийся туда, где в России исправно платят. Скрыть это не получится. Цифровой след — великая вещь. Кажется, мне уже конец…

Европейские друзья и «ферштееры» Путина, вероятно, также виноваты в возникновении той системы координат, которой мы оперируем. Странно их выводить за скобки просто на том основании, что это дела давно минувших дней, что Шредер или там еще кто — это несерьезно, есть вещи поважнее. Но они способствовали нормализации режима, бронзовению Путина на фоне розовых пузырей о том, что он-де «прагматик», «любит деньги», и ему «не нужна кровь», разве что «чуть-чуть иногда». Зарубежные элиты и обслуживающие их медиа вряд ли будут в состоянии признать, что десятилетия легитимации Путина, включение его шайки в клуб, где договариваются, а не воюют, где трут и ударяют по рукам, не желая менять мирной зажиточной жизни, теперь оборачивается расчеловечиванием всех, кто живет в России или, к примеру, только что смог оттуда выехать.

Бывший фанат Америки, а ныне ее злейший враг Дмитрий Киселев ежедневно умножает материал своего уголовного дела. Тогда как в случае конкретных инвесторов России, директоров фирм, поставляющих чипы для российских ракет из «недружественных» стран, доказательством могут служить документы, контракты. Скорее всего, будет сделано все, чтобы спрятать любые следы таких документов, бросающих тень на тех, кто сейчас выступает в однозначно обвинительном ключе. Карта финансовых трансферов показала бы, в каком глобальном мире мы живем и как невероятно сложно провести в нем границы, которые кажутся такими очевидными в оценке действий России в Украине. Пропагандисты на этом фоне оказываются чем-то вроде прикрытия для тех, кого не схватишь за язык. Потому что, как правильно писал Галич, «молчание — золото».

Конечно, есть конкретная группа, люди, которые входили в круг бенефициаров российского режима. Независимая комиссия должна будет найти возможность заниматься и этими друзьями и ферштеерами на хорошем проценте. Если найдутся доказательства, фиксирующие их присутствие в сделках и схемах, если удастся показать, что вот они — их деньги, и вот она — схема их обращения, тогда это будет большая победа. Но она не гарантирована.

Виктор#

В этом мире вообще мало, что гарантировано. Но если вернуться на минуту к теоретическому различению — индуктивного или дедуктивного вменения вины — то альтернативой этой скрупулезной работе по анализу конкретных действий будет «логика изъятия».

«Логика изъятия» предполагает пять шагов.

Первый — подмена вины ответственностью. Точнее, растворение вины в ответственности так, как если бы одно было частным случаем другого. Здесь работает следующая цепочка: «Сталин, конечно, палач, но кто написал 4 миллиона доносов? А куда смотрели оставшиеся миллионы, когда эти 4 миллиона их писали? А на какие деньги существовал сам институт доносительства? Не на налоги ли этих безмолвных миллионов?».

Второй шаг — априорное признание коллективной вины: «Мы все виноваты! Просто потому, что закрывали глаза, платили налоги, писали колонки в журналы будущих пропагандистов».

Третий — уточнение идеи коллективной вины именно как «вины по принадлежности». Формула ее проста: «Мы виновны в ЭТОМ, просто потому что мы — плоть от плоти ЭТОГО». А потому мы делим ответственность с Достоевским и Бродским, эмигрантами и возвращенцами, палачами и диссидентами.

Четвертый — мы начинаем делать исключения. Противопоставляя большому и насквозь виновному коллективу другой, меньший и невиновный. Принадлежность к нему дает индульгенцию. То есть, освобождение от ответственности тоже выдается коллективно и по праву членства в малом «сообществе чистых». Априорно невиновны те, кто «не молчал». Априорно невиновны те, кто «пострадал». Освобождены от ответственности те, кто получил резиновой дубинкой по голове. Те, кто уехал в Ригу. Те, кто сменил гражданство.

Наконец, последний шаг — нужно противопоставить этот маленький и невиновный коллектив большому и виновному целому.

Психотерапевтическая функция этого коллективного самобичевания мне видится именно в двух последних шагах. Чтобы в конце можно было с уверенностью сказать: «Да, мы все виноваты, но я хотя бы не…». Это называется смешным словом «персилинг».

В Германии каждый новобранец по прибытии на призывной пункт был обязан иметь с собой коробку. В нее он складывал свою гражданскую одежду и личные вещи, которые вермахт отправлял обратно семье. Незадолго до войны концерн «Хенкель» запустил акцию: купи большую упаковку нашего стирального порошка «Persil» по цене маленькой. Коробки «Persil» оказались очень удобными в хозяйстве и, когда порошок заканчивался, рачительные бюргеры не спешили их выбрасывать. Именно такие коробки матери давали сыновьям перед отправкой в армию. Так что в начале 1940-х слово «Персил» стало означать что-то вроде чистилища, промежуточного состояния между гражданской и военной жизнью. А в быту — просто повестку.

Но в конце 1940-х у слова «Персил» возникли совсем иные коннотации. Оккупационные власти разделили немцев на четыре группы: от «главных виновников» военных преступлений до «случайных попутчиков». К совсем «незапятнанным» относилась меньшая половина населения — антифашисты, жертвы режима и т. д. Зачисление в ту или иную когорту сильно зависело от того, в какой оккупационной зоне вам посчастливилось оказаться. В британском секторе, например, можно было обелить себя, заручившись рекомендательными письмами от проверенных борцов с нацизмом и диссидентов. Такие рекомендательные письма стали называться «Persilschein». Так же именовали и вожделенное удостоверение, полученное по результатам денацификации. А тех, кому его удавалось получить, голодающие сограждане называли «отстиранными» или «отперсиленными».

Что говорить, если даже Карл Ясперс отказался «отстирывать» своего бывшего друга Хайдеггера, зато приложил немало усилий для обеления Эдуарда Баумгартена — прожженного нацистского философа-карьериста, автора откровенно пропагандистских брошюр, изъятых впоследствии оккупационными властями, и по совместительству племянника Макса Вебера (в память о котором Ясперс и подключился к «персилингу»).

Ян#

В продолжение того, что сказал Виктор, я вспомнил прекрасную метафору, которую Юрий Лотман применительно к историческим исследованиям называл «принцип горящего сарая». К нему прибегали, когда нужно было написать о каких-то полузапрещенных или вовсе запрещенных фигурах. При этом о них написать было по цензурным соображениям нельзя, хотя цензуры в СССР официально не существовало. Был Главлит, занимавшийся цензурой фактически. Авторы знали заранее, что о таких-то фигурах (эмигрировал, выступал за свержение большевиков и прочее) писать без толку — только сам пострадаешь.

Что делалось? Все модернисты, например, символисты какие-нибудь в русской или европейской литературе, всякая декадентская плесень, складываются в один сарай. Его с четырех сторон поджигают: вот они такие-сякие, деграданты, тунеядцы, эксплуататоры, интеллигенция вшивая. Они все синим пламенем горят, занявшись от принципиальной советской критики. А потом вдруг эта критика сама вспоминает: а ведь этот поддержал революцию! А этот, значит, выступал с критикой царского режима. Этот сидел на каторге, писал обличительные памфлеты! Приходится кидаться в сарай и этих вот «хороших» вытаскивать. Но там же все горит, балки вот-вот упадут! Этого схватили, а еще этого заодно — и ходу. Так что на одного хорошего два мазурика попадается. Это тот самый принцип, о котором говорил Виктор. Просто по-другому описанный. Это то, чего вроде как следует избежать, потому что это абсолютнейший маразм. Все эти случайные хватания заодно только все испортят. А как этого избежать, можно ли вообще?

Это сугубо мое мнение. Избежать такого можно лишь одним способом: если все-таки исходить из растущей субъектности российских регионов. Россия не может остаться в прежнем виде централизованным государством, даже если там произойдет так называемый транзит власти. Там ничего не будет, разве что какая-то внешняя инстанция, которая по какой-то причине будет кого-то судить. Международный трибунал кого-то засудит, а изнутри ничего не поменяется. Изнутри что-то поменяется только тогда, когда это будет совершенно другое государство. Вернее, группа стран.

Когда не будет нынешней России с ее имперским триколором, советским гимном, большими буквами и державностью, когда все это надутое и бессмысленное образование просто закончится, оставшиеся на его месте субъекты смогут пересобрать себя. Возможно, в союзную федерацию, но реальную, добровольно-эксплицитную. Помню, покупал в Академгородке набор стикеров на основе прекрасных рисунков Дамира Муратова, среди них были «Соединенные Штаты Сибири» со снежинками на месте звездочек и зелеными полосками. Это идеалистичный образ, конечно, но я бы хотел предостеречь от циничного скептицизма в отношении «художеств» и всякой «культуры», мы сейчас пожинаем плоды такого отношения.

Интересно, что собиранием земель всегда занималась Москва, у которой просто пока не было шанса деимпериализовать себя изнутри. Ее все ненавидят, но, стоит ей перестать собирать земли, оставшись городом-государством, финансовым центром, большим хабом для коммутации разных экономических траекторий, и у нее самой появится шанс превратиться в нормальное место, а не весь этот шлак и кошмар, в котором она увязает сейчас. Но сначала — самоопределение наций, и от каждой из определяющихся уже сейчас (азиатские и другие национальные республики, регионы с сильной идентичностью, которые есть на юге и востоке начиная с Урала) — выборное представительство в трибуналах, которые будут заниматься люстрацией, в первую очередь силовых органов, образования и медиа. Тех, кто репрессировали физически и морально.

Совершенно понятно, что не может вся страна, тихо сейчас прячущаяся в щелях истории, быть с властью и топить за нее. Наоборот, перефразируя слова Виктора: не все плывет по реке, не все одно дерьмо. Есть какие-то группы, пассивно противостоящие оползню, в котором заинтересована нынешняя власть, безоглядно и необратимо летящая в ад. Можно смеяться над конструкциями в духе Екатерины Шульман о «спящих институтах», но мне они кажутся вполне уместными. Смех и попытки изобразить, как спит какой-то институт, не отменяют его существования.

Люди на местах, если им не угрожать физическим уничтожением, как привыкла вести себя власть в России, не заинтересованы в этом якобы страхующем их от непонятно чего централизованном государстве. Знаете, мне в Республике Саха говорили: «у нас ближайший порт — Магадан, на минуточку, до него 1000 километров, ехать по зимнику десять дней. Мы бы давно дорогу построили, но федералы не дают, им это не надо. Все алмазы забирают русские, которым неважно, поддерживаем мы их, или нет. Вернее, мы не можем не поддерживать, выхода нет».

Виктор#

Понимаю, что голосу растревоженной совести все равно, какими словами выражать свою боль. Но если ты всю жизнь работаешь с теорией, то отказаться сейчас от ее главного требования — осторожного и ответственного обращения со словами — было бы предательством. Предательством сообщества теоретиков и их (нашей) веры в силу концептуализаций, различений, аргументов. Даже когда очень сильно хочется. Даже когда каждый интеллектуал считает священным долгом озвучить публично свои грезы о распаде России и будущей деколонизации. Увы, я не могу себе позволить такой роскоши.

У Ханны Арендт есть отличный сюжет про два класса немецких интеллектуалов. Одни сделали вынесение моральных суждений своей профессией задолго до пакта Молотова-Риббентропа. Они владели огромным словарем политически заряженного морализаторства, их понятия и категории были заточены под производство этических оценок — вроде обвинений и оправданий «войны подводных лодок» с точки зрения аристотелевской этики. Другие же занимались вопросами сугубо абстрактными, философскими, оторванными от актуальной повестки. К ним Арендт относит и себя. В ситуации войны, пишет она, «нам пришлось постигать все с нуля, как есть — без помощи категорий и правил, по которым можно было бы упорядочить наш опыт». Им пришлось собирать новую моральную философию из эпистемологии, онтологии, истории идей — из тех областей, которыми они занимались до войны.

Почему они не обратились к «профессионалам от этики»? К тем, кто годами щедро рассыпал моральные суждения, а потому был куда компетентнее в вопросах, например, вины и ответственности? «По другую сторону, — объясняет Арендт, — находились те, кто как раз был полностью компетентен в вопросах морали и ставил их на первое место. Эти люди показали не только свою полную неспособность чему-либо научиться; хуже того, легко поддавшись искушению, они тем самым убедительно показали, насколько используемые ими традиционные понятия и мерила неадекватны и неприменимы к новым условиям». Иллюстрируя это состояние, она цитирует стихотворение Одена:

Все лучшие в мире слова,
Все речи, достойные книг,
Низвергнуты, превращены
В глухой механический крик.

Кто будет платить?#

Ян#

Помимо освоения языка для описания общественной жизни важно еще критическое чтение и анализ объектов ностальгии, считавшейся чем-то невинным и даже очень предпочтительным. Хотя ностальгия по дизайну советского мороженого — это бич постсоветской России на протяжении 25 лет ее существования. Ностальгия началась приблизительно в 1992 году. После Беловежских соглашений сразу и началась, это просто какой-то анекдот. До свидания, СССР, and I’m back in the USSR. «Старые песни о главном», которые продюсировал ныне известный европейский эксперт по вину (не по вине!) и всей прочей приятной повседневности Леонид Парфенов, появились в канун 1995 года, у всех прямо дух захватило от того, как Богдан Титомир спел «Червону руту», мы ж один народ, вот это все. Дальше больше. Я не сразу понял, что это нужно наблюдать и анализировать, а не просто потреблять.

Со временем я начал замечать, что попытка проанализировать, что с нами делает ностальгия по СССР, как и в какой мере она мешает нам развиваться, встречает либо глухую блокировку, либо активное неприятие. Учителя и старшие товарищи говорят, что заниматься такими глупостями не нужно, точнее, заниматься ими надо «иначе». Это в лучшем случае, потому что чаще тебе просто приписывают стремление опорочить все самое дорогое. В диапазоне от глупостей до вреда эти попытки критического изучения советского на постсоветском пространстве и функционировали. А потом Светлана Бойм выпустила работы о ностальгии, а Алексей Юрчак написал книгу о застое, и стало понятно, что многие вещи можно понять, только если ты уехал и смотришь на это в целом, потому что с приличной дистанции.

Но изнутри тоже нужно пытаться — а то так все в России и в том, что сможет появиться на ее месте, будет скатываться к некритической ностальгии. А если ты просто тоскуешь по прошлому, которое нужно для начала разобрать и понять, и все попытки такого разбора тебя только пугают, ни о каких репарациях — ни материальных, ни символических — речи идти не может. Вернее, ты будешь платить и жаловаться на всех углах, что тебя заставили. Такой синдром Веймарской республики, которая почти с облегчением сдалась нацистам, которые честно говорили то, что она сама от себя скрывала.

Действительно, на первый взгляд, не очень понятно, кто будет выплачивать навязанные извне репарации, если РФ распадется. Но как раз в распавшейся и вновь собравшейся по другим принципам, добровольно инвентаризованной федерации или в сумме соседствующих отдельных государств должны возникнуть правовые инструменты по определению и выделению своих долей репараций. Внешние инстанции типа все того же международного трибунала могут очертить общий контур механизма компенсационных выплат. А дальше государства, как в современном ЕС, определяют доли участия в зависимости от объемов ВВП и ресурсов, которыми можно так или иначе воспользоваться.

Насколько каждый субъект будет способен на это? Если эта инициатива пусть и не идет изнутри, но хотя бы не встречает сопротивления, это уже признак большого согласия и способности общества делегировать своим представителям (условной власти на местах) право принимать решение о добровольных репарациях. При этом те, кто донатит на ВСУ сейчас — это не репарации, это другой механизм совершенно.

Виктор#

Репарации бывают двух типов. Те, что навязаны извне, по итогам войны. Они предполагают как раз коллективную ответственность проигравших. Это «репарации Ясперса». Но они бывают и добровольными — когда некоторое сообщество заявляет о своей политической субъектности, соглашаясь на компенсации в качестве жеста искупления. Это тоже политическая ответственность, но уже не в негативном смысле (как у Ясперса, где «все решает воля победителя»), а в смысле Поля Рикера: ответственность как то, что принимают на себя добровольно, в знак принадлежности к сообществу.

Когда объединились ФРГ и ГДР, был введен «налог солидарности», который многие западные немцы тоже восприняли как очередные репарации. Поскольку основные сборы давали более экономически развитые западные регионы, а тратили их на развитие бывших гэдээровских земель. Но он не вызвал по-настоящему сильного общественного негодования. Налог стал чем-то вроде символической демонстрации индивидуального вклада в объединение, в рождение новой политической общности.

Ян#

Возвращаясь к чисто личной, персональной, отдельной, моей и твоей ответственности, нельзя не отметить, что не существует универсального пути. Долженствование остается. Говорящий по-русски человек, неразрывно повязанный своей биографией с другими биографиями постсоветской истории, не может полностью выйти из тени этой войны, не может сказать я о себе: «я колобок, я колобок, я не ваша общность, я сам по себе». Потому что ты, колобок, по крайней мере, от кого-то сбежал — от бабушки и дедушки в данном случае.

И отсюда ты должен, грубо говоря. Ты не свободен «от»… Возможно, ты свободен «для» по терминологии Блаженного Августина, у которого «Большая свобода» (Libertas Major) — она для других, она для людей. Если ты умеешь зарабатывать, делись деньгами. Не очень умеешь зарабатывать — пиши, говори, действуй, будь то волонтерская работа или часть средств за работу — отдать на помощь другим. Я сознательно не говорю здесь о ВСУ, потому что нельзя вот так взять и требовать, чтобы все стройными рядами. Так не бывает. Но практики самоотречения и аскезы в разных дозах сейчас очень нужны постсоветскому россиянину, который доселе только выживал, веселился и знать ничего не хотел. Это наступление, если хотите, эры ответственности, которая, например, у немцев к довольно мощным последствиям привела.

Можно начать с локальной репетиции страшного суда. Сесть на символическую диету, когда ты не позволяешь себе какие-то вещи, казавшиеся ранее естественными. Я бы на месте ряда известных деятелей оппозиции, приезжающих в какую-нибудь европейскую столицу на свой форум, хотя бы не делал селфи в ночном клубе. Я ведь не говорю о том, чтобы туда вовсе не ходить, хотя, конечно, в идеале… Но вот еще и рассказывать, как тебе здорово сейчас, — ну, это неприлично, по-моему. В русской обиходной культуре принято противопоставлять свою простоту чужому лицемерию. А мне кажется, лицемерие хотя бы не так отвратительно выглядит. Если ты переключаешься и смотришь на эти вещи по-новому, может высвободиться ресурс, чтобы кому-то еще помочь. Ответственность взять на себя в чисто бытовом, прикладном отношении.

Виктор#

Наступление эры ответственности случилось в отдельно взятом сегменте фейсбука. И исключительно в виде моральных требований, адресованных другим — преимущественно своим бывшим согражданам. Мне кажется, практики самоотречения и аскезы действительно очень нужны постсоветскому россиянину. Тому постсоветскому россиянину, который уехал из страны и теперь считает своим долгом поучать остальных постсоветских россиян — и уехавших, и оставшихся.

Нет, я бы не назвал это лицемерием. Я вполне верю в искренность людей, возмущенных неподобающим поведением оппозиционеров, фотографирующихся в ночном клубе, или неподобающими костюмами участников голой вечеринки. Это не лицемерие, это честное ханжество. Но о нем лучше поговорить отдельно.

DOI: 10.55167/bd1277bc4908