Как складывался курс, посвященный сквернословию#

Гасан Гусейнов

DOI 10.55167/9033bf45586d

Было ли это совпадением? В первые годы войны мы со студентами Свободного университета и Ковчега без границ — в возрасте от 18 до 78 лет — провели несколько семестровых и даже годичных курсов под общим названием «Сквернословие (оно же — мат, оно же обсценная речь) в масс-медиа, политике и культуре нашего времени». Конечно, для людей разного возраста это самое «наше время» приходится на разные годы XXI и XX веков. Но во время войны, когда половина твоих студентов находится за пределами отечества, а половина продолжает жить у себя дома, ездить по старым маршрутам в электричках или автобусах, слушать всю ту же речь, что и прежде, межпоколенческие разрывы, бывает, стираются: потребность в обмене знаниями и мнениями возрастает у тех, кто не хочет потерять ориентацию во времени и пространстве.

Никому не приходилось искать, что общего оказалось в новом речевом опыте «уехавших» и «оставшихся»: и те, и другие отметили, что в их окружении слышнее, громче, разнообразнее стала звучать крепкая, забористая ругань. При этом собственно мат (базовая пятерка основ, называвшаяся нецензурной бранью, — хуй и его производные, пизда и ее производные, ебля и ее производные, муде и их производные, манда и ее производные) переплелась в обиходе с бранью просто площадной, т.е. не рекомендуемой для употребления, например, в открытой печати, но иногда туда попадавшей по той или иной нужде пишущего или говорящего.

Рубежной для выхода и матерного в узком смысле, и площадного в широком смысле, и блатного (тюремного) языка в политический и медийный обиход стала эпоха перестройки. Именно с середины 1980-х до начала 1990-х годов были опубликованы первые серьезные исследования сквернословия. От Баркова до Игоря Иртеньева восстановилась связь времен. Разумеется, не обходилось без ханжеского укора: всех, кто пытался разобраться в том, почему мата так много в живой речи, обвиняли в жеребячьей безмозглости, в инфантильности, в желании изваляться в дерьме, как это делают собаки на прогулке. В предисловии к сборнику матерных частушек «Запевай, моя родная!», вышедших в Москве¹, давняя исследовательница этого языка, ныне проживающая на Ближнем Востоке, сжато разоблачила три советских мифа о мате:

«Миф номер один: матом нельзя при женщинах, потому что женщины матом не ругаются. Во время фольклорной практики большинство наших информанток были женщины. Чаще — средних лет. Но иногда и старухи наддавали.

Миф номер два: мат — это такое особое оружие русского языка, которого больше ни у кого нет. Брехня. Особенно у греков, среди которых и жила, и мата больше, и он побогохульнее нашего будет. Лексикографы Алексей Плуцер-Сарно и Василий Буй выпустили словари матерного языка, а теоретик и историк сквернословия Гасан Гусейнов от книги об Аристофане до исследования советского языка показал, что с древнейших времен тут действуют одни и те же законы. Язык не дает соврать своим носителям. Как? Сначала — третий миф.

Итак, миф номер три: мат и интеллигентность несовместимы. Но тогда непонятно, чем вообще должна заниматься интеллигенция, если она не может внятно объяснить, почему и простой народ, и начальство, и люди творческого труда либо постоянно, либо время от времени используют непристойности в своей речи. Но этот миф разгромлен частушкой же:

Тилигенция не любит,
Хто про еблю говорят:
Сами стоечкой ябуцца,
А нам лёжмя не велят.

Согласно теории², матерная речь держится в языке на двух осях: страшное — смешное и низменное — высокое. Поскольку общество находится в движении, верх и низ то и дело меняются местами. Чтобы не кружилась голова, нужен стабилизатор. Особенно нужен человеку простого звания и скромного достатка. Петь долго и подписывать свою продукцию этот Архилох Нечерноземья не станет. А громко назвать вещи своими именами надо, очень хочется».

Мои студенты уже середины 2020-х годов захотели в поисках понимания того, отчего сквернословия стало так много в обыденной жизни, обратились за ответами к песенникам, песнярам, рок-певцам, звездам русского рока. К тем, чьи голоса до сих пор звучат в миллионах наушников.

Мне насрать на моё лицо (Егор Летов, 1987)

В мокрой постели голое тело нашли — чёрный отдел
Хлопнули двери, гости куда-то ушли — я не хотел
Дохлые рыбы тихо осели на дно — и разбрелись
Все вы могли бы, но перестали давно — и заебись
В это трудно поверить
Но надо признаться, что
Мне насрать на моё лицо
Ей насрать на моё лицо
Вам насрать на моё лицо
Всем вам насрать на моё лицо.

Другая хрестоматийная уже вещь Егора Летова называется «В начале было слово» (1992):

Как везли бревно на семи лошадях
Сквозь игольное ушко да за тридевять червивых земель
За снотворные туманы, за бродячие сухие леса
За дремучие селения, за кислые слепые дожди
За грибные водопады, за бездонные глухие поля
За рассыпчатые горы, за раззявые вонючие рты
По дощатому настилу, по тревожно суетливой листве
По подземным переходам, по зарёванным прыщавым щекам
В начале было слово.
Все слова — пиздёж.

Нет, это не богохульство. Это — ответ на богохульство. И нас, участников семинаров 2022–2025 годов, интересовало именно то, как русский матерный использовался в последние десятилетия для описания и осмысления политической реальности.

Аннотация первой программы курса 2022 года гласила:

Сквернословие в масс-медиа и политике: методико-аналитический и культурно-исторический аспекты

Почему мы говорим об этом сегодня? Куда ни придешь, с кем ни поговоришь, все взрослые жалуются на одно и то же. Дома, говорят, наши мальчики и девочки не матерились, а тут, в этой вашей Европе, в Израиле, в СНГ, без мата просто ни шагу. Обычная речь, которую знающие люди называют нецензурщиной, матерщиной, обсценной речью, сквернословием и так далее, цветет и пахнет. И вот, говорят нам взрослые, мы не понимаем, что с этим делать.

А вот в масс-медиа положение противоречивое. Большинство вернулось к цензуре 1980-х гг., которая плохо стыкуется с обильными матерными подтекстами в речах политиков. Западные практики от «политической корректности» до «вокизма» и «культуры отмены» вступили в странное взаимодействие с советскими цензурными практиками и постсоветской разнузданностью публичной речи, создав новую, никогда прежде не наблюдавшуюся в русском речевом мире ситуацию.

Настоящий курс предполагает подступы к описательной теории этого нового положения.

Культурная история сквернословия

В странах с возрожденными древними языками говорящая по-русски молодежь интегрируется по-разному. Там, где, как, например, в Греции, имеется своя богатая традиция сквернословия и богохульства, восходящая к комедиографу Аристофану, — этой традиции, стало быть, по меньшей мере две с половиной тысячи лет, там русское сквернословие немного меркнет. А вот в Израиле, рассказывают знающие люди, русский мат давно вошел в роли общепонятных междометий в речь менеджеров и преподавателей вузов, не знающих ни слова по-русски.

Общее у разношерстного опыта только одно: сквернословия в повседневной речи стало больше, держится оно на устах дольше, а главное — воспринимается молодыми носителями языка как некое облако виртуальных татуировок, по которым опознается свой брат — изгой, номад, мигрант, релокант, забывающий, откуда он пришел, и не очень еще понимающий, куда он идет.

Краткий обзор сквернословных практик в соцсетях и традиционных медиа

Как человек, много лет занимавшийся изучением этого пласта языка, я чем дальше, тем меньше вижу повод для моральных оценок его пользователей, а уж об осуждении людей, в речи которых сквернословие занимает столь значительное место, совсем смешно говорить.

Прежде чем выносить суждение, надо понять, о чем вообще мы говорим. Что оно такое — это самое сквернословие?

Почему сквернословием пугают? Кого сквернословие пугает?

Почему над сквернословием смеются? Кто смеется над сквернословием?

Что такое табу?

Аристотель, Ломоносов, Достоевский и русское сквернословие

Где обретается сквернословие? Где оно возникает, что описывает, ради чего оно дано людям? Первый ответ на этот вопрос дают теоретики риторики. Но их никто не слушает. Почему?

Исследования и теории матерной брани и матерной смазки, поэтического мата у известных художников слова.

От Ю. И. Левина до Василия Буя, от Алексея Плуцера-Сарно до Илзе Эрмен, да и сам я от А. Д. Синявского и М. В. Розановой благословение на сей предмет получил тридцать лет назад. Итак, начнем с простой теории, у истоков которой сам Федор Михайлович Достоевской в «Записках из мертвого дома». Ритуальная теория сквернословия (Б. А. Успенский). Сказки о волшебных свойствах сквернословия. Об особой силе, якобы содержащейся в мате. Почему из сложного сочетания страшного и смешного в фольклоре городской подросток или поседевший уже господин на лицевой стороне замечает смешное, а страшную изнанку предпочитает не замечать? Почему учителям трудно говорить с школьниками о матерном языке? Как взаимодействуют политическая среда и мир образования — школьного и университетского?

Почему сквернословие называют «нецензурной речью»? Что такое цензура? Как она помогла матерному языку распространиться в обществе?

Попадая в мир, где родители и учителя стремительно утрачивают авторитетность, подростки раскрывают для себя сжатую эмоционально перегретую родную речь, параллельно осваивая для жизни язык чужого большинства. Для дела, для жизни нужен теперь чужой язык, а свое прежнее пространство согревает папироска матерка, так что ли? Вполне возможно, но это дело требует изучения без гнева и пристрастия, как велел римский историк.

Удовольствие от матерного языка vs. Отвращение к матерному языку

Как переводчики Катулла и Рабле обходили цензурные запреты? Невольное пробуждение удовольствия от матерного языка. Сквернословие в русской классической литературе от Пушкина до Чехова.

Как матерная речь и ее производные помогают философии языка?

Как так получилось, что матерные слова с опустошенным, обнуленным своим первичным значением, замещают в речи миллионов русскоязычных людей обыкновенные, никак не окрашенные слова?

Матерный язык и советская идеология

Советская идеология смертельно боялась всякой человеческой и социальной сложности, вообще живого человека. Поэтому в советской школе никогда не объясняли, например, происхождение анекдотов о Вовочке. Этот персонаж, восходящий к осточертевшему всем Володе Ульянову — будущему Ленину, воплощал в городском фольклоре и мечту о крутом мальчишке — грозе учителей и родителей, и страх перед вырастающим жлобом и мужланом. А учителя в этой серии анекдотов предстают беспомощными мнимыми авторитетами, пасующими перед грубой силой. Как вышло, что со своего законного места в низинах речевого опыта сквернословие поднялось в обыденную речь?

Сквернословие и ритуал

Существуют ли ритуальные приемы избежания сквернословия? Почему они помогают общению и обогащают его? Ритуальное запикивание в ютубе и бесцензурность телеграма: как социальные сети перерабатывают сквернословие? Почему это важно для масс-медиа будущего?

В вышедшем в 2025 году «Толковом словаре государственного языка Российской Федерации»³, список заветных, как говорили в старину, слов расширился.

НЕЦЕНЗУРНЫЙ , -ая, -ое; -рен, -рна, -рно. Неприличный, непристойный, оскорбительный. Нецензурная брань. Нецензурный анекдот. Нецензурная песня. Нецензурно. Нецензурно выражаться. Нецензурность. Для обеспечения соблюдения запрета, установленного п. 6 ст. 1 Федерального закона «О государственном языке Российской Федерации» от 01.06.2005 №53-ФЗ под нецензурной бранью следует понимать использование слов, образованных от следующих корней: -бзд- (бздеть и производные), -бля- (блядь и производные), -ёб/еб- (и т. д.), -елд- (елда и производные); [что делать с героем хрестоматийного рассказа А. П. Чехова «Хамелеон» Елдыриным, явно производным от «елды», «Толковый словарь госъязыка» не объясняет. — Г. Г.], говн-, жоп-, манд(а), муд, перд-, пизд-, сса-, сра-, -хуе-хуй-хуя-, шлюх (шлюха, шлюшка и производные)». (т. I, с. 770).

Чем больше этих слов реально входит в жизнь, тем усерднее государство, эту жизнь созидающее всеми своими силовыми органами, старается запретить своим гражданам не только говорить, но и хотя бы молча задумываться над тем, что видят и слышат носители языка, где бы они ни находились. Отношение к сквернословию образованных людей наших дней напоминает таковое у русской интеллигенции 1920-х годов. Автор уже процитированного предисловия к сборнику «Запевай, моя родная!», вышедшему в Москве в 2025 году, показывает, что деятели большевистской революции считали ответственным за тогдашнюю «матернизацию» языка «проклятый царизм». Читаем об этом у Троцкого:

Брань есть наследие рабства, приниженности, неуважения к человеческому достоинству, чужому и собственному, а наша российская брань — в особенности. Надо бы спросить у филологов, лингвистов, фольклористов, есть ли у других народов такая разнузданная, липкая и скверная брань, как у нас. Насколько знаю, нет, или почти нет. В российской брани снизу — отчаяние, ожесточение и прежде всего рабство без надежды, без исхода. Но та же самая брань сверху, через дворянское, исправницкое горло, являлась выражением сословного превосходства, рабовладельческой чести, незыблемости основ… Два потока российской брани — барской, чиновницкой, полицейской, сытой, с жирком в горле, и другой — голодной, отчаянной, надорванной, — окрасили всю жизнь российскую омерзительным словесным узором. И наследство такое, в числе многого другого, получила революция⁴.

А интеллигенция антибольшевистская, наоборот, считала именно большевиков ответственными за падение речевого облика человека 1920-х гг. Читаем об этом у философа С. Н. Булгакова:

Мне часто думается теперь, что если уж искать корней революции в прошлом, то вот они налицо: большевизм родился из матерной ругани. (…) И жутко думать, какая темная туча нависла над Россией, вот она, смердяковщина-то народная⁵.

Вот и сейчас то и дело слышишь, что снижение речевого облика носителей языка, постоянные перебранки и срачи, скорее всего, лишь речевое выражение той войны, которую Российская Федерация затеяла с целью продвижения по миру вот этой вот своей национальной идеи, не имеющей другого выражения, кроме матерного.

Сейчас многие смотрят ролики на ютубе или в телеграме. Время от времени владельцы или дикторы каналов повторяют дежурные заклинания. Одно из них касается запрещенных изображений, другое — запрещенных звуков. Запрещенные изображения либо заблюривают, либо вовсе не воспроизводят в эфире. Запрещенные звуки запикивают, или заменяют характерными, узнаваемыми высокими звуками, напоминающими свисток резиновой груши или писк птицы.

Как правило, доля этих запикиваний соответствует градусу эмоционального возбуждения человека, которому принадлежит голос за кадром. Стоит немалого труда отыскать оригинал записи: без него иной раз никак невозможно понять, о чем вообще идет речь.

Да и как им не запикивать народный голос — прямой отклик на собственную циничную ложь? Никто же не возмущается, у всех в анамнезе — уверенность в том, что важные вещи нельзя произносить вслух. Обидно, что самое главное на твоем языке сегодня запикивается. Хорошо поступают те, кто старается преодолеть ханжескую цензуру. Ведь запикивать — значит обессмысливать — как бы для ясности. «В другое время!» — обещают нам. Вся беда в том, что другого времени осмыслить происходящее для этих людей никогда не наступит. Чтобы остаться немым, нужно стать глухим.

Хорошо, что есть студенты, которые требуют понимания, объяснения, чтобы самим принять потом свободное решение, как им говорить о том, что наворотило матерное поколение стариков.

DOI: 10.55167/9033bf45586d