Голоса из‑за стены: сквернословие в поэтике Александра Башлачёва и Егора Летова#
Максим Маршак (под редакцией Константина Сергеева)
DOI 10.55167/81561ca3d2c0

Александр Николаевич Башлачёв (1960–1988) и Игорь Фёдорович Летов (1964–2008), более известный как Егор Летов, — ключевые фигуры позднесоветского андеграунда. Несмотря на различия в творческих траекториях, их поэтика имеет ряд общих черт: обращение к архаике, тяготение к символическому языку и использование сквернословия как выразительного средства. Рассмотрим функцию обсценной лексики в их текстах и место этой лексики в поэтическом контексте.
Для обоих авторов использование обсценной лексики не являлось самоцелью. В отличие от Юрия Хоя («Сектор газа»), где матерная речь становилась ключевым компонентом «народной» поэтики, у Башлачёва и Летова она выполняла подчинённую роль — акцентировала эмоциональные пики, усиливала образность, подчёркивала гротескность или катастрофичность происходящего и не использовалась повсеместно. Сквернословие не доминирует: его можно рассматривать как инструмент «взламывания» языка, выведения текстов и смыслов за пределы привычной семантики. Во «Время колокольчиков» Башлачёв сам говорит о мате в своих стихах:
Век жуем матюги с молитвами.
Век живем — хоть шары нам выколи.
Спим да пьем. Сутками и литрами.
Не поем. Петь уже отвыкли.
Долго ждем. Все ходили грязные.
Оттого сделались похожие,
А под Дождем оказались разные.
Большинство — честные, хорошие.
Поэзия Башлачёва соединяет архаические мотивы, символизм и элементы фольклорной традиции. Его тексты балансируют между высокой аллегоричностью и бытовой грубостью. Сквернословие в его случае прорывается редкими вспышками, как правило, в кульминационные моменты. Оно противопоставляется образам зерна, земли, хлеба, огня — фундаментальным символам его творчества.
Тесно, братцы, не могу терпеть!
Да неужели не умеем мы по‑доброму?
…На щеках — роса рассветная,
Да чёрной гарью тянет по сырой земле.
Где зерно моё? Где мельница?
Сгорело к чёрту всё. И мыши греются в золе…
Архаичная образность («Где зерно моё? Где мельница?») контрастирует с обсценным вкраплением («Сгорело к чёрту всё»). Башлачёвская интонация тяготеет к пророческой речи, насыщенной аллюзиями, где матерное слово становится знаком «земного», «реального», прорывающегося сквозь символическое.
Если б не терпели — по сей день бы пели.
А сидели тихо — разбудили Лихо.
Вьюга продувает белые палаты.
Головой кивает хуй из‑под заплаты.
Поэзия Летова содержит больше «сквернословия». Здесь оно выполняет более разнообразные функции. Его текстовая практика ближе к постмодернистской деконструкции: обсценная лексика разрушает привычные смысловые конструкции и становится частью поэтического ритма.
Моя мёртвая мамка вчера ко мне пришла
Всё грозила кулаком, называла дураком
Предрассветный комар опустился в мой пожар
И захлебнулся кровью из моего виска
Ходит дурачок по лесу
Ищет дурачок глупее себя
Летовская поэтика опирается на гротеск, сарказм и провокацию. Его язык радикален и сознательно анархичен. Обсценные формулы («Вот такая вот хуйня») превращаются в лейтмотивы, задающие ритмическую и смысловую структуру текста. Сочетания сквернословия и возвышенных почти мистических строк («Спят леса и селения…») создают напряжённый контраст между лирическим и обсценным пластами его творчества.
Ветер в поле закружил
Ветер в поле закружил
Ветер в поле закружил
Ветер в поле закружил — лоботомия (припев 4 раза)
Поздний дождик напугал
Поздний дождик напугал
Поздний дождик напугал
Поздний дождик напугал — лоботомия (припев 4 раза)
Зацвела в саду сирень
Зацвела в саду сирень
Зацвела в саду сирень
Зацвела в саду сирень — лоботомия (припев 4 раза)
Вот такая вот хуйня
Вот такая вот хуйня
Вот такая вот хуйня
Вот такая вот хуйня — лоботомия (припев, много раз)
Таким образом, в отличие от Башлачёва, для Летова обсценная лексика — это не эпизодический приём, а органическая часть его художественного языка.
Возили меня на ярмарку
Когда я умер
Когда я умер
Весь мир ебанулся
Хуйня здесь — это не столько обсценная лексема, сколько обозначение смыслового поля, которое на другом уровне обсуждают уже не рок‑поэты, а философы. Так, в 2008 году обсуждалось высказывание буддолога А. М. Пятигорского, которому посвятил развёрнутую запись в ЖЖ писатель Сергей Кузнецов:
Sergey Kuznetsov
Сентябрь 30, 2008
11:14 pm
Александр Пятигорский, Топ Яндекса и буддизм
Важнейшим событием сегодняшнего дня явилось для меня не совпадение двух мировых религиозных праздников — окончания Рамадана и начала Рош‑а‑Шана — и уж конечно не падение Доу‑Джонса или не поднятие ММВБ.
Нет, главным событием дня стал выход в Топ Яндекса восьмидесятилетнего философа Александра Моисеевича Пятигорского с его афористичной фразой о России:
— Главная особенность России — не воровство, не коррупция, не глупость, не злоба… (переходя на еле слышное бормотание) не хамство, не тщеславие, не невежество. Главная особенность России (вдруг переходит на крик) — ЭТО ХУЙНЯ! ВСЯКАЯ ХУЙНЯ!!!
Люди, цитирующие эту фразу и расставляющие у себя ссылки на пост trilbyhat, ценят в ней, вероятно, остроумие и лексическую неожиданность. Они, возможно, даже считают её русофобской.
Между тем, меня эта фраза больше всего поразила своим глубоким смыслом, связанным с профессиональными занятиями Александра Моисеевича.
Ведь что делает Пятигорский? Он перечисляет все негативные особенности России, которые могут прийти на ум, а потом говорит, что главной особенностью являются не они, а нечто невыразимое — хуйня. И не просто хуйня — а «всякая хуйня».
Но что такое «хуйня», о которой говорит в П.? Что мы знаем о «хуйне», тем более — о «всякой хуйне»?
Если честно, мы знаем только то, что это не коррупция, не воровство, не глупость, не злоба и прочее, и прочее, в том числе то, что Пятигорский пробормотал еле слышно и trilbyhat не расслышал.
Иными словами, мы сталкиваемся с негативным определением хуйни: хуйня — это не что‑либо, что можно называть особенностью России.
Иными словами, главная особенность России остаётся принципиально невыразимой.
Это, конечно, настоящий буддийский подход1.
Важной чертой обоих авторов является их обращение к теме смерти и разрушения. Сквернословие в их поэтике связано с предельными состояниями: оно маркирует кризисные моменты, подчёркивает ощущение безысходности. Например, песня «Лоботомия» (слова приведены выше) из альбома «Гражданской обороны» 1989 года «Русское поле экспериментов» может отражать личный опыт применения к Егору Летову методов советской карательной психиатрии: с декабря 1985 по апрель 1986 он провёл в психиатрической больнице, где его пичкали большими дозами нейролептиков, что даже, как он рассказывал позднее в интервью, стало причиной временной слепоты.
А вот что говорил Александр Башлачёв в одном из интервью:
Любовь — она может быть сколь угодно грубой, сколь угодно ненавистью, жесточайшей даже ненавистью, но это не будет жестокостью. Жестокость только тогда, когда нет выхода. Ты сколько угодно можешь ткнуть человека лицом в ту грязь, в которой он находится, вымазать его в том дерьме, в котором он и сидит. Но потом ты должен вывернуть его голову вверх и показать выход, дать ему выход. И это зависит от тебя и от того, насколько он тебя поймёт.
Есть ещё уникальные совпадения. И Омск — родина Летова, и Череповец — родина Башлачёва — советские индустриальные центры. Металлургические производства, тянущиеся буквально на километры до горизонта, факелы газовых горелок, освещающие эти пейзажи как пожары днём и ночью, буро‑оранжевая взвесь в воздухе в моменты, когда ветер дует со стороны «промки», — это та среда, где зародились эти таланты. И Летов, и Башлачёв до ухода в музыкальный андеграунд работали художниками на местных промпредприятиях: они рисовали плакаты, лозунги, портреты Ленина и все те выхолощенные и абсолютно бессмысленные обещания скорого коммунистического рая, в которые не верил уже никто: ни сами художники, ни номенклатурные заказчики, ни зрители и прохожие2.
«Надо добиться, чтобы душа смогла говорить со всеми, чтобы тебе было что‑то дано. Надо показать, что у тебя чистые руки, чтоб тебе можно было что‑то вложить… — говорил Башлачёв в другом интервью за два года до трагической смерти. — Душа тебя сначала научит вымыть эти руки, чтобы ты был готовым к тому, что она тебе должна дать. И только через страдание. Это же очень мучительно осознать вдруг, что вроде как я гитарист, у меня ансамбль, мы там играем, у нас название есть, и нам свистят, хлопают, а потом понять, что ты дерьмо в общем‑то ещё. В принципе, понять — это не обидно. Это ни в коем случае не обидно. Это великая честь для человека — понять, что он дерьмо.

Обсценная лексика в творчестве Александра Башлачёва и Егора Летова не является самоцелью, она выполняет функцию предельного высказывания, отражающего кризисное состояние общества и внутренние переживания авторов. В обоих случаях это соотносится с биографическим выбором: стремлениями к самоуничтожению, закончившимися трагически. У Летова есть такие стихи:
Хмурили брови,
Менялись местами и планами,
Ворочали колёса, хоронили урожаи
В натруженных желудках и мозолистых умах
Деловито увязали в паутине междометий
Пышного многословия
Назойливой болтовни
Ходячие кладбища очевидных истин
Свежих новостей
Маринованных груздей
Горестных воспоминаний
Застенчиво рыдали на пятнистых подушках
Коротали время на бессонных раскладушках
Непрерывно задавались вечными вопросами
Велико ли расстояние
От Христа до глиста
От звезды до пизды
От сопли до земли
Далеко ли близко ли
От одной хуйни до другой хуйни
В «новой» России в моменте скоротечной иллюзии о том, что «совок» в прошлом, память махин позднесоветского андеграунда увековечить как следует не успели. Власти Санкт‑Петербурга не смогли выделить места для памятника Башлачёву, на который скульптор Мария Иванова‑Очерет потратила больше пяти лет и в том числе и собственные деньги. В Омске же согласованный местными властями проект памятника подвергся критике даже со стороны вдовы Летова. Памятник по задумке представлял бы собой пьедестал с россыпью аудиокассет группы Летова «Гражданская оборона», и даже обсуждалась идея проигрывать из него песни группы.
А теперь представьте, отдыхает среднестатистический омич на «Зелёном острове», там у него детки, жены, пивасик омский, а тут памятник Летову, «алкашу и наркоману», как безусловно считает этот омич‑обыватель. Да ещё и поются из памятника матерные непонятные песни, неприятные. Вот вам и «Бисер перед свиньями» (название одного из альбомов «Гражданской обороны». — Прим. авт.), можно других обложек и не показывать. Недолго, думаю, простоял бы такой монумент»,
— комментировала вдова Летова Наталья Чумакова идею подобного памятника. В итоге — в Череповце есть лишь мемориальная доска на доме Башлачёва. В Омске нет даже мемориальной доски Летову.
В 2018 году после Чемпионата мира по футболу в рамках проекта «Великие имена России» проходили интернет‑голосования по выбору названий для построенных и реконструированных к ЧМ российских аэропортов. В Омске одним из популярных вариантов был «Аэропорт имени Егора Летова». Но в министерстве культуры России сняли этот вариант с повестки. Тогдашний министр Владимир Мединский заявил, что «называть аэропорты при жизни считаю дурным тоном». Это было через 10 лет после смерти поэта… Система не готова к тому, чтобы Омск покидали из аэропорта им. Летова. Да и вообще покидали. «Не пытайтесь покинуть Омск». Есть такой интернет‑мем, символизирующий безнадёгу российской провинциальной жизни. Много картинок на тему, вот и с Летовым сделали.

Среда, где родились культурные феномены Башлачёва и Летова, не отпускает так просто. «Не пытайтесь покинуть Омск», не пытайтесь покинуть Череповец, не пытайтесь покинуть Тагил, не пытайтесь покинуть… Это не о географических точках. Слышь! Не высовывайся! В контексте тщетных попыток преодолеть вязкость среды следующие строки «сгоревшего» поэта Летова звучат особенно остро:
Ходит дурачок по лесу
Ищет дурачок глупее себя
DOI: 10.55167/81561ca3d2c0
Подробнее см. по ссылке: https://skuzn.livejournal.com/486698.html. ↩︎
Для лучшего понимания связи мата и официальных лозунгов стоит сравнить две статьи Ю. И. Левина: Заметки о семиотике лозунгов // Wiener Slawistischer Almanach. 1988. Bd. 22. S. 69–85; Об обсценных выражениях русского языка // Russian Linguistics. 1986. № 10. P. 61–72. (Последняя статья напечатана и в этом номере «Палладиума». — Прим. ред.) ↩︎