Руины как знаки отсутствия#

Екатерина Дмитриева

DOI 10.55167/ecb04e2ca06a

на следующий день после нашего занятия мы созвонились с другом, я рассказала про курс и главу из книги Шёнле о руинах Ленинграда. чувствовала, что иду по очень хрупкому льду, как бы не провалиться. моя мысль о руинах как необходимой временной нити с прошлым, о важном соприкосновении человека и памяти, пусть и такой неизлечимо больной, пошатнулась, и уже не кажется мне однозначной. хотела бы я видеть открытые раны, вырастающие в пространстве новой жизни, как «Срез» Томаса Хиршхорна? ответ «вряд ли» повисает в воздухе.

я растеряна, ведь это не мой дом разрушен, не мои «будильники» и «альбомы» под завалами щебня. у меня закончились слова — руины вызывают немоту, потому что откровенны и свидетельствуют о насилии. идти самостоятельно не получается, буду опираться на части речи: «нам, людям нормальным, и в голову не приходит, как это можно вернуться домой и найти вместо дома — развалины. нет, мы не знаем, как это можно потерять и ноги, и руки под поездом или трамваем — все это доходит до нас — слава Богу — в виде горестных слухов, между тем это и есть необходимый процент несчастий, это — роза несчастий»¹.

нет, мы не знаем.

во времени и пространстве образовывались странные пустоты, в которых мысли и действия оставались сами в себе — были слова, но не было уст для их говорения. директор Музея истории ГУЛАГа Роман Романов указал на очень точную черту репрессивной системы: она уничтожает не только человека, но и память о нем. читая текст Шёнле, я проваливалась в эти слепые зоны: между реальным состоянием города и цензурой, ограничивающей его документацию; между жизнью учителя географии Алексея Винокурова, который вел блокадный дневник («господи, как мы беззащитны. даже ругаться нельзя, не рискуя быть арестованным как контрреволюционер»), и приговором к расстрелу за «контрреволюционную антисоветскую агитацию, в которой клеветал на советскую систему и действительность, Красную Армию и печать»; между пережитым опытом и причиной ликвидации Музея обороны Ленинграда в 49-м году и всем «Ленинградским делом». Винокуров пишет, что «у нас, впрочем, вещи часто называются не своими именами»². какое место в этих словесных «провалах» занимают руины — вопрос.

теперь я думаю: выражают ли они, помимо крайнего ужаса и немоты, непосредственный способ речи — не подмененной, а подлинной, в которой мы все так остро сейчас нуждаемся? и может, зияющая дыра в развалинах Большого Дворца у Сергея Шиманского³ — это своеобразное «О» нашего крика?

DOI: 10.55167/ecb04e2ca06a