Семиотическая прогулка#

Энже Дусаева

DOI 10.55167/de8a5228a4a3

Я не помню, когда именно у меня появилось ощущение, что все вокруг подает мне знаки, дабы я однажды вольно или невольно разгадала их. Я себе напоминаю сыщика-исследовательницу, собирающую улики по крупицам в общую картину. Иногда я слышу ироничные высказывания, мол, и как ты определяешь, знак это или нет. Как ни странно, бывают моменты, когда разум полностью отключается, и я доверяюсь своему телу, ощущениям.

Дагестан — место, за которым тянется большой шлейф ожиданий: Шамиль и чеченские войны, кавказская, исламская республика и особенное отношение к женщине…. Когда я приехала в село Хрюг, то поняла, что у меня нет опыта ни визуального, ни тактильного осознания такого пространства. Оно удивительно похоже на маленькие итальянские городки в горах и вместе с тем я каждый раз понимала, что больше схожести, скорее, на интуитивном уровне, и больше разности на визуальном.

При первом знакомстве с любым селением в Южном Дагестане замечаешь годекан — общественный центр, представляющий собрание мужчин в центре села или в одной из макалей (приходов, кварталов), если село чуть больше по размеру, где мужчины эмоционально, жестикулируя, обсуждают насущные вопросы, играют в карты, домино. Сначала я думала, что они собираются только вечерами, но оказалось, рано утром, с шести (может быть, и раньше), они уже на посту, но проверить это так и не пришлось.

Горные селенья предстают лабиринтами улиц и домов, сворачивающих в самых неожиданных местах, образуя целые фракталы, где-то спускаются по направлению рек и ручьев, где-то подчиняются логике, их выстроивших хозяев. Странные выпуклости в виде заплаток на некоторых домах похожи на выпирающие кувшины или рукава. Лишь попав внутрь одного  такого дома, с удивлением обнаружила, что это михраб — ниша в мечети, направленная на Мекку. Такой михраб я видела впервые, хотя сама из мусульманского региона. С тех пор каменные «кувшины-юбочки» безмолвно свидетельствовают о времени. Когда-то в этих сто-двухсотлетних домах размещались мечети. Воображение рисует оживленное селение со множеством макалей (многие богатые рода имели свои мечеть и кладбище).

Аулы Юждага, так Южный Дагестан называют жители, обогреваются кизяком, заботливо складируемым за оградой. Из-за его «стен» издали дома напоминают сказочные строения и средневековые крепости.  Но нос возвращает к реальности, достраивая картину быта.

Плыву по улицам Хрюга, скольжу взглядом по потрясающим видам гор, домов, отмечаю, что звезды на террасе отсылают не к советскому прошлому, а к Исламу — рядом с ними всегда полумесяц (не такой как в Казани). К своему удивлению не вижу ни одной вывески на лезгинском (в месте компактного проживания лезгин). Кажется, их идентичность сжалась до собственных имен и топонимов…

Лезгинские селения прекрасны своей природой, жителями, видами, открывающимися случайному туристу.  Через мгновение проваливаюсь, как Алиса в Зазеркалье, на другой уровень этого особого мира, где меня встречают женщины. Именно встреча с ними оказалась неким переходом, когда из Чужой я становлюсь Другой, и меня безопасно приглашать в дом (неопасно не в физическом смысле). Лезгинки открывали другой мир, приближая к «своим», помогая перейти из публичного в частное пространство. Лезгинские женщины, старше тридцати пяти, не выезжающие из своих сел, зачастую с трудом говорят на русском. Русский для них избыточен. Он язык внешней, мужской коммуникации. Слова приветствия перетекают в песню из слов, о значении которых можно лишь догадываться. Отчаянно подбираю общие корни тюркских языков, но это слабое подспорье. Я отдаюсь потоку музыки, силе ветра и закоулкам души и селений Южного Дагестана.

DOI: 10.55167/de8a5228a4a3