Семиотическая прогулка#

Анна Савицкая

DOI 10.55167/43cd2d2b899e

Выйти на улицу, ощутив под ногами камни: базальт и мрамор, кирпич, туф, травертин, бетон античный и современный, — сложно обойтись одним символом, когда речь идет о Вечном Городе, здесь в бесконечном водовороте застывшего времени встречаются символы, отсылающие нас к любой реальности и эпохе, в любой точке света. В видимом городе пересекаются, тысячи незримых. Я разберу два, которые сочетаясь и разбиваясь друг о друга, формируют здешнюю реальность, ее целостность, как мужское и женское, то сливаясь в единое целое, то разливаясь и перевоплощаясь до неузнаваемости, сосуществуют в мире.

Мария работает официанткой в небольшом баре на пьяцца делла Магдалена. Каждое утро десяток столиков в ожидании туристов выползают на пьяццетту. Мария помогает Джанни и Альберто стряхнуть сон с этих четвероногих «циферблатов», любовно протирает их от пыли, кладет на каждый по два бумажных листа — одновременно меню и скатерть. Рядом со столами появляются стулья, они уже ждут своих посетителей готовые услышать сотни историй за день. Некоторые будут повторяться как большинство летних историй в квартале Сант-Эустакио вблизи Пантеона. Другие окажутся, пронзительно печальными или радостными, очень редкими, личными. Мария окидывает взглядом своих пластиковых подопечных, она заодно с этими заговорщиками.

Из-за с via del Panteon показались первые туристы. Из тех, кто осматривает Пантеон с утра, пока остальные спят или еще только готовят себе утренний кофе. Молодой человек в белом и девушка в оранжевом сарафане — первые на этой сцене. На пьяцце дела Маддалена, проходя с вида дель Пантеон на Via del Pozzo delle Cornacchie (или наоборот, выныривая с узой средневековой улочки в направлении Пантеона) 70 человек из 100 спотыкаются о камушек, выступающий над мостовой. Озорной камушек «подмигивает» стульям, обещая день зрелищ. Римский камень не дает ответов, он задает вопросы. Этот кусочек базальтовой кладки выдается из общей канвы мостовой, намеренно задавая вопросы проходящим. Вот камушек вырос перед носком белых найков молодого человека, повернувшего голову в сторону церкви, привлеченного завитушками и белым кружевным фасадом. «Ай!», — пара останавливается и смотрит под ноги, затем идет дальше.

К полудню становится многолюднее, каждый второй, споткнувшись, задерживается, остановленной маленькой каменной запятой. Столики уже не одиноки в своем наблюдении, к ним присоединяются люди, наиболее внимательные те, в ком еще жив дух фланерства и созерцания, кто свободен от общения на сегодняшний день, или же те, кто содержит в себе пространство тишины, чтобы слышать вопросы римского камня. Такой внутренней тишиной обладает Мария, она улавливает беззвучный диалог камня, лежащего здесь столетия, и потока человеческих шагов, неизменного в своей текучести, и такого разного внутри каждой отдельной истории. 

Вот идет хрупкая девушка-азиатка, с фотоаппаратом, уже ставшим рукой. Рококо Марии Магдалины искрится полуденными лучами и отражается в объективе, — вдруг кожаные сандалии останавливает камень мостовой. Вскрикнув от боли, девушка теряет свою лёгкость, на глазах проступают слезы. Спустя мгновение, восстановив равновесие, она продолжает свой путь уже медленным внимательным шагом.

Вот, две бизнес-леди на шпильках, в деловых костюмах, очень увлечены беседой на хорошем английском с британским и итальянским акцентами. Британка спотыкается, теряет равновесие, разговор падает с высоких материй до уровня плинтуса. Магия римского камня спускает с небес на землю. Тут уже оборачиваются люди, проходящие по площади. Помогают подняться. Шпилька сломана. Придется идти босиком по раскаленной мостовой до ближайшего магазина за новой парой, возможно, более практичной обуви.

Кто-то осторожный подходит к камушку, чтобы избавиться от «нежелательного» выскочки, вытащив камень из мостовой, но это не решает проблему, вопрос зависает в воздухе (или брусчатке) сам по себе, являясь теперь не выпуклостью, а ямкой, удерживая дольше попавших в его западню. Камень по-прежнему остается там, вопрошая неосторожных в своей прямолинейно-римской манере: «Quo vadis?»

***#

Этот базальтовый звук слышится в имени основателя христианского Рима, Петра. Ключи от рая, затвердели в границах догмы, оставляя священную границу помериума где-то в далеком прошлом.  Рядом на канализационном люке другой римский символ приобретает очертания богини рода, жизни и воды — Венеры Клоачины, ее воды запирает железная крышка с символом первосвященницы богини — волчицы. Блудница — приемная мать Рима. Да что уж там, даже родная мать Ромула и Рема, принцесса Рея Сильвия, упрятанная в весталки и скованная обетом целомудрия, умудрилась родить двойню от бога войны. Тит Ливий со свойственной римлянам прагматичностью говорит о насилии (от стыда весталка объявила отцом двойни Марса, ведь бесчестье, виной которому бог, — меньше бесчестье). Мать Рима — насилие; мачеха — любовь на продажу. Тот же Тит Ливий рассказывает, как в пустынно-безлюдной чаще, еще на заре времен были отношения, в которых Марс и Плутос торжествовали в триумвирате с Венерой. «Пустынны и безлюдны были эти места. Рассказывают, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что стала облизывать детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся по преданию Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов «волчицей», потому что отдавалась любому, — отсюда рассказ о чудесном спасении». Мария Магдалина всегда была здесь на особом счету. Лукреция Борджиа была воспитана Римом.

Мария возвращается домой привычным маршрутом. Вначале идет до трамвая, минуя вопросительный камушек и железный люк с волчицей, затем проехав три остановки до средневекового квартала за Тибром в Трастевере, сворачивает в проулок — потом еще раз и, наконец, заходит в дом. Четвертый этаж без лифта. Символы Венеры здесь на каждом углу. Вот почти незаметный бронзовый скульптурный бюст Анны Маньяни из Mamma Roma. Фильм снимал в этом самом районе Пьер Паоло Пазолини. «Анна» — практически ларарий, дух, живущий в нише средневековой инсулы. В конце проулка такая же ниша, но уже с Марией (матерью Исуса). Обе увенчаны цветами, и при лампаде со свечой. Если бы дома стояли ближе друг к другу, эти ларарии могли бы общаться, перебрасываясь словечком жарким летним днем или поздней ночью. Спящий мужской город не услышал бы тихих женских голосов.

DOI: 10.55167/43cd2d2b899e