Москва#
Елена Дорогавцева
DOI 10.55167/f908029b0340
Надо запомнить эти дни, перевести их с ощущений в слова, в историю, выводы и будущее, которое не повторится прошлым уже никогда.
Москва поредела и лишилась живого. Что сделали с моим городом? Давно не видела улыбок на лицах. Только вечерами редкие школьницы заливисто смеются в спальных районах. В центре люди ходят озираясь. В воздухе испуг, страх, ожидание неизбежного. Кругом воцарилось пренебрежение и хамство. Хамят в магазинах, на улице, в метро. В моём районе население теперь сплошь приезжие с Востока. Они ходят группами, врезаются во встречных, влезают без очереди, то есть ведут себя как новые негостеприимные хозяева. Почему в их родных краях я не видела ничего подобного? Почему на чужой земле люди становятся другими?
Чувствую себя отверженной, будто сам город выдавливает в другое измерение.
Минимум пять поколений москвичей частью генома смотрят на столицу моими глазами. Смотрят и не узнают.
Мгла, на несколько часов переходящая в сумерки- слишком буквальная метафора этой зимы. Оказалось, жизнь не ищет тонких сравнений, жизнь предпочитает буквальное. Буквальное заползает в гортань, вдыхается лёгкими и оседает внутри, как смог. Слова и мысли напитывают морозный воздух. Паузы внутри стоят восклицательными знаками — острыми и холодными. На восклицательные знаки нужно много сил. Несколько лет Москва жила вопросительным знаком: как победить этот страх? Последний год она мучилась вопросом: что можно сделать, как прекратить это ужас? Отсутствие ответов отняло последние силы. Кажется, теперь тут бродят только бессильные призраки.
Есть ли ещё такой город, где жизнь вырывалась бы наверх вопреки всему, где люди были бы таким талантливыми, многогранными, где, вырастая рядом с уникальным, побеждало простейшее?
Тут горе и мрак, но в сравнении с горем там, тут сумерки. Тут, наверное, никогда не будет зенита. Там, несмотря на весь кошмар, солнце пытается пробиться. Пока не понимаю, как выживу в этой темноте. Пока не нахожу сил выйти на свет.
Даже любой выход из дома затягивает в яму отчаяния.
Вчера отнесла очки от солнца починить после неудавшегося ремонта (зачем они теперь?). Мастер поморщился испорченной оправе и говорит: «Это вам на соседней улице все изгадили? Все ко мне потом приходят переделывать. Я тоже этих мастеров не люблю. У меня горе случилось, и я поехал в Ереван. А те „мастера" пришли сюда и подменили мои визитки на свои. Я им потом сказал, как не стыдно…»
Оказалось, у мастера Саркиса сына забрали в Карабах служить. 18 лет — ребёнок. Ранило. Сделали 10 операций, вторая группа инвалидности. «По телевизору сказали, потеряли 300 человек в Карабахе, а сын рассказал, что из их двух тысяч осталось только 200!»
Мы тут ходим, пытаемся дышать, а кругом у людей и этой возможности нет. Стыдно быть несчастливым, стыдно быть счастливым. Стыдно жить, стыдно уйти из этой жизни. Полная невозможность всего. И никто, никто не понимает как дальше…
Завтра пойду забирать очки, натащу кучу одежды и обуви в ремонт — все, что собиралась выбросить. Саркис не принимает помощи от женщины. Саркис настоящий. Он опять посмотрит на меня огромными глазами, вмещающими безразмерное горе, и сделает все сам — с любовью.
Армянский мужчина средних лет, Саркис из Еревана. Он умеет превращать разрушенное в целое, он умеет созидать. Рядом с Саркисом не страшно.
DOI: 10.55167/f908029b0340