Глава VI. Реализация конституции#

Допустим, проект конституции написан, обсужден и принят в прозрачной процедуре с широким участием населения. Родовые травмы вылечены, легитимность и внутренний баланс конституции восстановлены, дефекты максимально устранены. Что дальше? Документ опять останется только на бумаге, а жизнь пойдет своим неконституционным путем по привычной российской колее, из которой стране никогда не выбраться? Совсем необязательно. Любой конституционный кризис — это не кризис конституции как таковой. Это кризис применения конституции. Судьбы конституций зависят от разных факторов. Я попробую порассуждать о них, о том, что влияет на реализацию конституций.

Один из самых активных судей «первой волны» Конституционного суда России профессор Николай Витрук писал: «Процесс реализации конституционных установлений состоит из последовательно сменяющих друг друга стадий:

восприятие информации о конституционных установлениях;
борьба мотивов субъектов права и принятие ими решений относительно реализации конкретных конституционных положений;
принятие правоприменительных актов компетентными органами и должностными лицами;
поведение субъектов возникших конституционно-правовых отношений по реализации их индивидуальных прав и обязанностей;
наступление конкретного результата реализации конституционных установлений»¹.

Все верно. Витрук прав. Именно такова последовательность реализации конституционных норм. Вопрос лишь в том, в какой обстановке эта реализация происходит. Воспринимается ли информация о конституционных установлениях в ситуации свободного обмена мнениями или в условиях идеологического давления и жесткой пропаганды? Каковы мотивы субъектов права при принятии ими решений о реализации конституционных положений? Свободны ли они в своем выборе или вынуждены принимать решения под давлением? Настроены ли правоприменительные органы на выполнение закона или они находятся в подчиненном и зависимом положении, когда решения принимаются под принуждением или с оглядкой? Насколько свободны в своих действиях общество и граждане при реализации своих конституционных прав? Достаточно ли у них институтов и механизмов для защиты этих прав и для осуществления гражданского контроля? Выполняет ли государство свои обязанности по обеспечению конституционных предписаний и взаимодействует ли по этим вопросам с обществом?

Разница определяется, во-первых, тем, в условиях какого политического режима конституции действуют, и, во-вторых, какой политический режим закреплен в самой конституции. Политический режим бывает демократическим или авторитарным (тоталитарным) в зависимости от того, какова концентрация власти в этом государстве и возможна ли ее сменяемость. Еще ученые называют некоторые режимы гибридными (имитационными). Конституции тоже делятся на демократические и авторитарные. Первые гарантируют определенный круг прав и свобод, допускают свободное образование и деятельность политических партий, предусматривают механизмы выборности учреждений власти. Авторитарные конституции ограничивают или запрещают деятельность политических партий либо устанавливают господство одной партии и создают легальные возможности для ликвидации или существенного ограничения провозглашаемых прав и свобод. В них отсутствует реальное разделение властей. Сам принцип (разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную) может быть прописан в конституции, но на деле исполнительная власть доминирует над остальными ветвями, а судебная система не является независимой. Для удержания власти правящая элита вынуждена часто вносить поправки в конституцию (например, «обнуление» сроков полномочий и расширение президентской компетенции) либо конституция изначально является «гибкой» по порядку изменения и толкования для нужд режима. Конституции авторитарных государств часто представляют собой «ширму» или инструмент для создания видимости законности и легитимности режима как внутри, так и вовне страны, при этом не ограничивая реальную власть лидера или правящей группы.

Поэтому, если сама по себе конституция является авторитарной, то и ее реализация в условиях аналогичного режима происходит более или менее гладко. Хотя возможны эксцессы, когда граждане пытаются использовать ее псевдодемократические элементы в реально демократических целях. Но обычно подобные попытки оканчиваются неудачами. По сути, такие конституции не являются правом в строгом смысле слова, вернее, являются неправом. Поскольку «Право говорит и действует языком и мерами равенства и благодаря этому выражает свободу… Различие между ними простое — либо свобода (в правовой форме), либо произвол (в тех или иных проявлениях). Третьего здесь не дано: неправо (и несвобода) — всегда произвол»².

Демократические конституции гораздо более прихотливы к условиям своей полноценной реализации. Для этого им, как минимум, нужны свободные и справедливые выборы, система разделения властей и реально работающие институты, правовая культура, добросовестность государства, свободные СМИ и активное гражданское общество. Если с этой точки зрения конституция смоделирована качественно, тогда она сможет выдержать все шторма внутри демократических политических режимов. Ведь абсолютного штиля в политическом развитии не бывает. Устойчивая конструкция удержит движение государственного корабля по запланированному демократическому курсу.

А вот судьба демократических конституций в условиях так называемых гибридных (имитационных) режимов может оказаться трагической. Это такие политические режимы, в которых с формально-институциональной точки зрения присутствуют многопартийность, парламентаризм, политическая конкуренция, относительная свобода слова и многие другие внешние и институциональные признаки, которые принято считать неотъемлемыми чертами демократического правления, но на практике они являются персоналистскими автократиями³. Подобные режимы свойственны переходным (особенно постсоциалистическим) государствам, осуществившим резкий скачок от авторитаризма в сторону демократии, но застрявшим в этом прыжке на половине пути. Часть из них все же продолжает свой полет в демократическую сторону, а часть, заколебавшись и подвергшись соблазнам несменяемости власти, начинает обратное движение, которое называют возвратным авторитаризмом. Такие режимы могут долгое время оставаться имитационными демократиями, а могут резко провалиться в диктатуру. При этом их конституции продолжают быть частично демократическими. И это именно та развилка, которую особенно важно понимать и анализировать сегодня.

Современные авторитарные режимы и судьба конституции#

Французский политолог Морис Дюверже утверждал, что любая конституция рисует не одну, а множество схем правления, построение которых зависит от расстановки сил в данный момент, и что различные политические режимы могут функционировать в одних и тех же конституционных рамках⁴. Так ли это? Да, подобные примеры есть, и мы сами в современной России являемся тому живыми свидетелями-очевидцами. Но это исключение, поскольку российская Конституция, как мы подробно обсуждали в IV главе, обладала целым набором родовых травм, которые допускали последующее искажение ее демократических принципов. То есть отчасти Дюверже был, по-видимому, прав. Тем не менее, его утверждение не дает ответа на вопрос, действительно ли любая конституция позволяет властям произвольно манипулировать политическими режимами. Если любая — то почему? Если не любая, то какая, и вследствие чего это происходит? А быть может, манипуляции политическими режимами осуществляются вне конституционных рамок? Так или иначе, мы можем смело утверждать, что реализация демократической конституции в условиях авторитарного политического режима невозможна. Для того, чтобы быть реализованной, нужны другие условия. Я бы, скорее, уточнила вывод Дюверже. Конституции рисуют не разные, а совершенно определенные формы правления, но если государство отходит от изначальной схемы, тогда оно либо меняет конституцию, либо оставляет ее как ширму и создает параллельный внеконституционный набор правил, позволяющих удерживать власть.

Именно так и произошло в России, где на протяжении двадцати лет (2000–2020) планомерно и последовательно проводилась трансформация законодательства, блокирующая функционирование конституционных демократических институтов и процедур, и одновременно создавался набор управленческих деловых обыкновений для внедрения этого регулирования⁵. Такие приемы в целом характерны для современного (особенно постсоветского) авторитаризма, который может быть определен как форма организации политических и государственных порядков, основанная на использовании неформальных практик ради сохранения власти правящего политического актора (индивидуального или коллективного) и перераспределения общенациональных ресурсов в его интересах. В то же время авторитарный режим — это режим, реализующий в политическом и государственном управлении те или иные неформальные практики, в том числе искажающие смысл и содержание формальных институтов, для достижения своих замыслов.

Основным механизмом такого авторитарного правления было и остается государственно-властное принуждение вплоть до прямого физического насилия. При этом современные авторитарные режимы осуществляют политически мотивированное принуждение как путем непосредственно неформальных практик запугивания, физического насилия (от избиений до убийств) и выдворения за границу оппозиционных деятелей и журналистов, так и используя формальные институты — органы правоохранительной системы, надзорные и контрольные органы государства в политических целях для преследования оппонентов правящего режима и подавления акций протеста против его решений и действий. Авторитарному правлению всегда сопутствовала и сопутствует коррупция во всех ее экономических и политических проявлениях. В исторических автократиях коррупция существовала как в форме фаворитизма — неформальной практики «политического управления» в непосредственном окружении правителя, так и в форме взяточничества на различных уровнях власти, но играла лишь дополняющую властное принуждение роль в поддержке и укреплении власти правителей⁶.

Суть этих режимов состоит в недемократическом изменении форм и каналов доступа к управленческим позициям, которые всегда определяются целями и задачами политических элит. В условиях демократических или открыто авторитарных режимов эти формы и каналы могут иметь вариации, но, в целом, они очевидны. При их форматировании демократические режимы руководствуются определенным набором непререкаемых и постоянно развивающихся через общественную (общегосударственную) дискуссию ценностей и смыслов, направленных на максимальное достижение консенсуса в обществе при условии регулярной сменяемости власти. Официальные авторитарные режимы, напротив, максимально сужают простор для такой дискуссии, безальтернативно подменяя при принятии решений взгляды и представления разных членов общества представлениями и взглядами узкого круга лиц. Гибридные (имитационные недемократические) режимы создают специальные условия для поддержания видимости общественной дискуссии, которая на самом деле отсутствует. Решения в них принимаются узким кругом лиц при искусственном и псевдолегитимном одобрении их институтами-симулякрами, а затем навязываются обществу.

Именно потому, что эти режимы наряду с явными признаками авторитаризма имеют демократические конституции, в 2014 году разгорелся спор между известными российскими представителями политической науки. Инициировала его Екатерина Шульман⁷. Позже в дискуссию вступили Григорий Голосов, Александр Морозов, Глеб Павловский, Алексей Чеснаков и Элла Панеях.

Они полагали, что появление имитационных демократий как гибридных политических режимов не является результатом порчи демократий неимитационных. Они считали, что это плод прогресса нравов, который уже не позволяет применять насилие так широко и беспечно, как это было принято еще в прошлые века. Если «лицемерие — это дань, которую порок платит добродетели, то имитация — это налог, который диктатура платит демократии», — писала Екатерина Шульман. Звучит красиво. Но, думается, что это не совсем так. Авторитаризм — саморазвивающееся и самообучающееся явление. Авторитарные режимы склонны превращаться в воинственные и воюющие диктатуры. Только вот диктатура никак несовместима с демократией, потому как при диктатуре демократии быть просто не может, равно как и наоборот. Поэтому никаких гибридов не бывает. Бывает авторитаризм, прикрытый ширмой демократической конституции, но действующий не по ее правилам, а по авторитарным понятиям, являющимся неправом. Все исследователи, называющие гибридный режим нелиберальной демократией или электоральным авторитаризмом, обращают внимание на одну его обязательную отличительную черту — декоративность демократических институтов. В таких режимах проходят выборы, но власть не меняется. Есть несколько телеканалов, но они говорят одно и то же. Существует оппозиция, которая на самом деле никому не оппонирует. А население гибридным режимам только мешает и создает дополнительные риски заветной мечте — несменяемости власти.

В таких режимах конституции могут закреплять принципы демократии, но не гарантируют их соблюдения. Конституции могут быть инструментом легитимации авторитарной власти, несмотря на формальное существование выборов и органов, называющихся парламентами. Несоответствие между конституционными нормами и реальной политической практикой является показателем того, что режим не соответствует закрепленной в конституции форме. Но это не значит, что сами по себе конституции предопределяют возвратный авторитаризм. Современные авторитарные режимы массово мимикрируют под демократии с помощью имитации демократических институтов и процедур. Это их главная отличительная особенность от исторически изученного авторитаризма. Поэтому говорить, что «имитация — это налог, который диктатура платит демократии», по сути абсолютно неверно.

Да, конечно, гибриды встречаются. Мы наблюдаем, как все реже и реже используются чистые парламентские или президентские модели республик. Они становятся гибридами, потому что так удобнее. Для преодоления этнолингвистического конфликта Бельгия, например, использует пятипалатный парламент. Огромную трансформацию в сторону унитаризма или ассиметричных федераций претерпел федерализм в его понимании прошлого века. Но это все же формы правления и формы государственного устройства, а не политические режимы. Демократия как политический режим — она либо есть, либо ее нет.

Автократии на новом историческом этапе — никакие не гибридные режимы, а самые что ни на есть настоящие автократии, а значит — не демократии. Термин «гибридный» удобен для красивого наукообразного объяснения происходящего, но он лишь приукрашивает и упрощает восприятие весьма нелицеприятной реальности. Для ученых такой подход неприемлем, поскольку меняет истинную картину исследуемого явления. Так что точнее было бы называть этот и подобные ему режимы имитационными недемократическими. Слова о «благословении гибридности, которая более гибка и адаптивна, чем автократия», о том, что «гибрид, как гусеница, может переползти порог, о который разбиваются автократии в силу того, что он такой мягкий, неопределенный, кольчатый и может имитировать практически любую форму»⁸ — чистой воды фигура речи и допущение, не основанное на каких бы то ни было доказательствах. То есть это всего лишь гипотеза, и любой ученый имеет на это право. Но не более. Нам важнее понимать суть процессов и их перспективу. Имитационные режимы — это не гибриды демократии и авторитаризма. Это всегда режимы авторитарного обмана. Диктаторы часто объявляют себя демократами. По мнению Геббельса, нацистский режим был «высшей формой современной европейской демократии». Муссолини говорил, что фашизм — это «организованная, централизованная и авторитетная демократия». Ким Ир Сен ввел слово «демократическая» в официальное название своего государства⁹.

Россия вовсе не уникальна в своей конституционной трансформации, приведшей к изменению политического режима. Практически все элементы этой трансформации хорошо известны и больше всего напоминают Мексику времен Институционно-революционной партии, созданной генералом Плутарко Элиасом Кальесом в 1928 году и правившей в Мексике до 2000 года. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2010 года Марио Варгас Льоса назвал этот период в истории Мексики «совершенной диктатурой». В основе политической устойчивости мексиканского режима тоже лежала скрупулезная последовательная легитимация авторитарного по существу режима через систему формально демократических институтов. Выборы президента страны носили характер плебисцита, а определение кандидатуры преемника входило в так называемые «экстраконституционные» полномочия действующего президента и осуществлялось им единолично. Через правящую партию исполнительная власть до конца 1980-х гг. устойчиво контролировала от трех четвертей до двух третей конгресса, что достигалось рутинной практикой избирательных подлогов. Президентская власть функционировала как автономная и самодостаточная сила, полностью господствовавшая в политике и в обществе. Правящая партия концентрировала и монополизировала все административные ресурсы. Остальные политические партии были или маргинализованы или представляли собой более или менее явные креатуры правящей партии, призванные обеспечивать видимость многопартийности. Федеральная исполнительная власть полностью контролировала губернаторов штатов, несмотря на их формальную выборность. Кстати, и экономическим основанием проекта была импортозамещающая индустриализация, создание национальной промышленности и защита внутреннего рынка от конкуренции иностранного капитала и товаров¹⁰.

По мнению Дугласа Норта, в результате таких трансформаций искусственно создается общество ограниченного доступа к власти, в котором вертикально структурированные организации, построенные по принципу клиентелы (патрон-клиентские пирамиды), стремятся ограничивать возможности конкурентов. Лидеры доминирующих клиентел приходят друг другу на помощь для оказания давления на членов каждой из них. На политическом уровне они могут устанавливать ограничения в законах, например, введя однопартийную систему или государственную собственность на крупные предприятия. Используются «аресты и физическое давление на сопротивляющихся индивидов и организации или же лишение последних доступа к медийным и финансовым ресурсам»¹¹. И, как ни парадоксально, но в ХХI веке такая система взаимодействия государства и общества в принципе не может быть конституционной, поскольку принцип равенства граждан перед законом провозглашается даже самыми авторитарными конституциями-ширмами.

Имитационные авторитарные режимы априори неправовые, они основаны на неправе. Обладая сомнительной нормативностью, а часто просто приказной заданностью сверху, неправо оказывается теневой стороной права, имитирует правовое регулирование и обращается для принудительного исполнения к тем же «правоохранительным органам», которые в общих случаях исполняют законные решения¹². «Наиболее опасным неправо становится в той среде, где вся государственная машина начинает работать в режиме неправосудности, где она разрешает себе использование любых средств ради достижения своих политических целей, где законодательная, исполнительная и судебная власть позволяет себе произвол, где функции правового механизма становятся дисфункциями, а законы перестают соответствовать критериям справедливости… Неправом становится то, чему произвол сообщает силу права…»¹³.

Поэтому, еще раз отвечая на вопросы, заданные мной самой себе по отношению к утверждению Мориса Дюверже, можно попробовать ответить. Нет, не любая конституция рисует множество схем правления. Демократическая конституция не может быть реализована в рамках авторитарного режима. Она может лишь превратиться в ширму такого режима, в симулякр конституции, но при этом утратит свое регулирующее значение, поскольку истинным регулятором становится неправо. Качественно смонтированная, воплощенная в установленных в ней институтах и процедурах демократическая конституция может сыграть сдерживающую роль при попытке трансформации демократического режима в режим авторитарный. Различные политические режимы могут функционировать в одних и тех же конституционных рамках только тогда, когда прутьям конституционной клетки для государства не хватает прочности. Манипуляции политическими режимами при наличии демократических конституций в любом случае осуществляются вне конституционных рамок неправовыми способами. Сомневаюсь, но, быть может, жизнь подкинет нам новые ситуации и примеры, которые скорректируют этот ответ.

Условия реализации демократических конституций#

Все, о чем пойдет речь дальше, в принципе общеизвестно и подробно описано в науке. Андраш Шайо и Рената Уитц дали демократическим конституциям универсальное название — Конституция Свободы. Их всеобъемлющее монументальное исследование является настольной книгой юристов-конституционалистов. Но в этой книге 580 страниц¹⁴, и далеко не каждый найдет время для того, чтобы освоить всю эту информацию и разобраться в хитросплетениях юридических терминов. Поэтому попробую сделать максимально короткое резюме о необходимых условиях для реализации Конституции Свободы. Это особенно важно сегодня для тех, кто пытается писать конституционные проекты России будущего и размышляет о ее демократических преобразованиях. Я не даю советов и не пишу инструкций. Иногда я буду исходить из предположений, какие из этих факторов восстановимы в российской реальности, а какие институты и инструменты придется создавать заново. Все условия я называю защитными механизмами конституций и условно выделяю несколько их групп:

институциональная защита конституции;
ценностная защита конституции;
система взаимоотношений государства и общества как защита конституции;
правовая защита конституции.

Институциональная защита Конституции Свободы#

Сменяемость-несменяемость власти. Выборы#

Различием между демократическими и авторитарными режимами является наличие реального механизма сменяемости власти. Этим механизмом являются выборы. А значит, именно избирательная система и ее правовое оформление — избирательное законодательство — есть тот волшебный ключ, который в зависимости от целей и задач власти открывает либо закрывает двери демократии. Именно от избирательного законодательства и от выборов зависит качественное состояние, пределы и возможности представительных органов — институтов, не только формирующих правила игры, но и ограничивающих исполнительную власть как самую потенциально авторитарную. И именно оно, избирательное законодательство, определяет в итоге эффективность системы разделения властей, конфигурацию, сущность, содержание и порядок взаимодействия всех государственных институтов. То есть избирательная система, обеспечивающая свободные и справедливые выборы, является основным условием реализации демократических конституций, их главным защитным механизмом.

Но ровно по этой же причине избирательное законодательство является главной группой риска при смене властных приоритетов. Если эти приоритеты отклоняются от демократической траектории, первым попадает «под бой» опять-таки избирательное законодательство, поскольку легитимизация таких отклонений непременно требует послушного нормотворца, готового не обсуждать и не спорить, а исполнять. И уж ни в коем случае не контролера, а, наоборот, верного союзника исполнительной власти, безоговорочно поддерживающего и одобряющего все ее инициативы. Добиться такого послушания можно лишь специфическими процедурами формирования выборных органов. Они должны быть безоговорочно пассивны и лояльны, чтобы в любой момент без какой-либо дискуссии легитимизировать любое решение в угоду прихотям режима. Ведь главное в демократии даже не само голосование, а именно дискуссия, потому что дискуссия позволяет прийти к компромиссу. В авторитаризме компромиссы недопустимы.

Демократия обеспечивает свободу выбора, но не гарантирует непременный выбор последовательно демократических лидеров. Демократия остается демократией, если существует реальная возможность смены лидеров. Если же такая возможность заблокирована, впору ставить вопрос о трансформации политического режима. Становление авторитаризма предстает результатом преднамеренных действий, которые можно уподобить отравлению политического организма. Странам, в которых давно сложились демократические «правила игры», удается если не выработать иммунитет к такого рода «отравлениям», то хотя бы минимизировать их негативные эффекты. Даже если в демократиях к власти на выборах приходят весьма одиозные и авторитарные политики (подобные тому же Трампу), превратить демократические режимы в авторитарные им, как правило, не удается. Но странам, которые вынуждены создавать свои политические институты «с нуля» (как произошло после краха коммунизма), оказывается куда сложнее выработать эффективное «противоядие» самостоятельно.

По утверждению профессора права Центрально-Европейского университета в Будапеште, академика Венгерской академии наук Андраша Шайо, «Избирательная система — это во все времена ревниво охраняемое политиками поле игры, в правила которой посторонним не позволяют вмешиваться»¹⁵. Почему? Потому что именно избирательная система и ее закрепление в избирательном законодательстве определяют порядок формирования некоего уполномоченного большинства, которое получает возможность устанавливать общеобязательные правила для всех, в том числе и правила, каким образом должно возникать это большинство, с тем условием, что созданное таким методом большинство снова определит способ возникновения следующего большинства.

Целью свободных и справедливых выборов является формирование уполномоченного органа, который принимает от имени населения общеобязательные правила поведения и является противовесом (контролером) исполнительной власти. Все эти три функции — представительство, независимое нормотворчество и контроль — в своем триединстве есть определяющее качество парламента. Если орган, пусть даже называемый парламентом, этим качеством не обладает, то, по существу, он таковым не является. Все демократические преобразования в мире начинались с выборов и с парламентов. Постепенно менялись избирательные системы и парламентские полномочия, но в любом случае демократическая динамика всегда была направлена на расширение участия населения в принятии государственно-властных решений и на совершенствование путей достижения консенсуса между обществом и властью через равноправную конкуренцию элит на выборах. Именно здесь проходит красная линия, которая отделяет демократии от недемократических режимов¹⁶.

Авторитарным лидерам в странах, имеющих демократические конституции, приходится приспосабливаться к крайне некомфортной для них правовой среде и к требованиям Common Legal Thinking (наличию общепринятых международных демократических стандартов). В этих условиях они вынуждены прилагать немало усилий для создания и поддержания «фасада», который напоминает демократические институты и призван замаскировать суть диктатур. Сделать это можно только с помощью создания и поддержания системы электорального авторитаризма.

Перед авторитарными выборами вовсе не ставится задача выполнения важнейшей функции выборов в демократических системах: смена власти. Тем не менее такая смена по итогам выборов возможна даже в условиях авторитаризма. Это связано с тем, что мера осуществления легитимирующей функции авторитарных выборов зависит от качества демократической имитации. То есть чтобы авторитарные выборы способствовали легитимации инкумбентов, те должны одерживать электоральные победы без явных злоупотреблений. Нечестные выборы — это обоюдоострое оружие. Высокий уровень фальсификаций, которые невозможно скрыть, может повлечь за собой острый кризис легитимности электоральных авторитарных режимов, о чем свидетельствуют последствия президентских выборов 2020 года в Беларуси¹⁷. Но если таковое происходит, это, скорее, свидетельствует о «сбое» режима, о том, что тот на какое-то время сократил или утратил свой авторитарный потенциал. В том числе протесты — это всегда индикатор ослабления или дестабилизации режима. Опрокидывающие выборы¹⁸ в условиях авторитаризма, как правило, являются не причиной, а следствием распада авторитарных режимов. Но при минимальной стабильности автократий проведение регулярных выборов в среднем повышает их выживаемость¹⁹.

Так возникает замкнутый круг авторитарных выборов, когда «для того, чтобы избираться, надо иметь власть, а для того, чтобы иметь власть, надо избираться»²⁰. Ставя своей целью несменяемость власти, автократ в любом случае попадает в ловушку необходимости перманентного завинчивания электоральных гаек и наращивания фальсификационного потенциала, что неизбежно приводит к обострению противостояния власти с обществом, к политическим кризисам и к ослаблению режима. Известно много случаев, когда именно нарушения во время выборов, их спорные результаты становились причиной массовых протестов и последующей трансформации режима, иногда путем так называемых бархатных революций, иногда путем демократизации политической системы «сверху», под давлением протестующих. Поскольку в самих выборах изначально заложен потенциал противодействия авторитаризму. Наличие легальной площадки для политической борьбы, пусть и жестко ограниченной, может способствовать становлению оппозиционных сил и играть роль инструмента демократизации²¹. Это не делает авторитарные выборы свободными, но в любом случае они всегда являются миной замедленного действия для авторитарных режимов.

Выборы (избирательная система, состояние избирательного законодательства, избирательные практики) — это очень точный маркер истинных целей и задач власти. Если эти цели отличаются от официально провозглашаемых или закрепленных в конституции, то по изменениям в избирательном законодательстве и определенным избирательным практикам их можно довольно просто отфиксировать.

Если с официальными демократическими или антидемократическими режимами все понятно — там через определенную избирательную систему открыто реализуются заявленные политические цели, то в условиях имитационных манипулятивных псевдодемократических режимов все сложнее, поскольку заявленные цели не соответствуют целям фактическим. Поэтому при таких режимах требуется постепенная кропотливая и тонкая работа по приспособлению под эти цели избирательных систем. В России такая работа была проделана, в результате чего выборы стали невыборами и были переименованы фольклором в специальные электоральные мероприятия. В общей сложности за последние четверть века в избирательное законодательство России было внесено около 3000 поправок. Все они были направлены на создание условий для подгонки результатов выборов под цели и задачи авторитарной власти. Ни одни выборы не проводились по правилам выборов предыдущих. И это стало одной из главных причин блокировки демократических норм конституции. Собственно, и сам главный конституционный кризис начался с прекращения сменяемости власти.

Российское избирательное законодательство можно и нужно серьезно исправлять вместе с законодательством о политических партиях, которое параллельно подвергалось последовательной трансформации в целях устранения политической конкуренции. Это не самая сложная работа, поскольку даже элементарная расчистка законов о выборах и о партиях от четвертьвековых авторитарных наслоений уже даст огромный освобождающий эффект. Дорожная карта этой работы представлена в книге «Выборы строго режима»²². А в будущем нужно твердо выучить урок опасности конституционного минимализма по отношению к выборам. Ситуация стала возможной в силу излишней лаконичности конституционных предписаний и необоснованно легкомысленной отсылки к законам, которыми определяется порядок организации и проведения выборов. Естественно, что зависимый парламент привел эти законы в состояние, отвечающее целям и задачам авторитарной власти.

Парламентаризм#

Выборы и парламент — близнецы-братья. Их взаимосвязь и взаимозависимость налицо, равно как и их совокупное значение для демократических политических режимов и для реализации конституций Свободы. Парламентаризм — это не просто правление, основанное на более или менее достоверном представительстве интересов населения при принятии государственно-властных решений. Это особая система взаимодействия государства и общества, которая характеризуется разделением труда, законодательной и исполнительной ветвей власти, при привилегированном положении парламента. Такое привилегированное положение парламента обеспечивается порядком его формирования и наличием специальных охраняемых прав по определенному кругу вопросов. Поэтому важнейшими основами современного парламентаризма являются свободные и справедливые выборы в совокупности с разумным функциональным разграничением полномочий между ветвями власти при наличии взаимной системы сдержек и противовесов. Оба этих «кита», на которых стоит парламентаризм, являются одновременно фундаментом демократической конституции и непререкаемым условием ее функционирования.

Английский юрист Кирстин Аллен писал: «Законодательная деятельность — это характерный правотворческий инструмент современных обществ, выражающий отношение между личностью и государством. Он, однако, не является отношением, принимающим форму приказа от вышестоящего к подчиненному. Он представляет собой процесс действия и взаимодействия между конституционно организованной инициативой и социальными силами. Следовательно, законодательство представляет собой результат взаимодействия различных социальных сил на конституционной основе. Если орган, ответственный за процесс законодательствования, не сформирован должным образом, то нормальный процесс такого взаимодействия невозможен, а законотворческий результат не будет адекватным и достоверным»²³.

«После вступления в ЕС систематические попытки отката демократии достигли результата только там, где до сих пор по политическим и экономическим причинам не удалось создать эффективного представительства: в Венгрии», — такой однозначный вывод делает британская политэкономистка Эбби Иннес²⁴. Все верно. Иначе и быть не могло. Настоящая парламентская форма правления является серьезным барьером на пути восстановления авторитаризма. Но даже при смешанной и президентской формах парламент играет огромную роль в любых имитационных конституционных трансформациях, приводящих к смене политического режима. Без парламента такие трансформации осуществить невозможно. И поэтому первой и главной мишенью элит, целью которых является создание механизма несменяемости власти, становится именно парламент и порядок его формирования.

Парламентаризм не может существовать без парламента. Сильный, авторитетный и полновластный парламент является его основой. Но парламент без парламентаризма существовать может, потому что качество парламентаризма — высшее свойство настоящего парламента — может быть им утрачено. Слабый или зависимый парламент не может в полной мере реализовывать свои функции таким образом, чтобы обеспечивать полноценное существование системы парламентаризма. Правда, тогда он становится парламентом совершенно другого рода — относительно-представительным учреждением, выполняющим законодательные функции.

Имитационные режимы в силу своих конституционных требований и международных обязательств, но при наличии конфликта властного интереса с правами человека вынуждены мимикрировать под соблюдение демократических стандартов, и поэтому им приходится обзаводиться парламентами-симулякрами. Парламенту-симулякру, по сути, абсолютно безразлично содержание принимаемых им правовых актов. У него другая задача — имитировать выполнение представительской и законодательной функции с целью легитимации несменяемой авторитарной власти. Законы таким парламентом нередко принимаются наспех или ad hoc (под обстоятельства), без должного обсуждения и в ненадлежащей процедуре, которую парламент-симулякр сам себе устанавливает²⁵.

Парламент-симулякр полностью развязывает режиму руки, легитимизируя концентрацию государственно-властных полномочий у исполнительной власти в ущерб всем остальным ветвям, и сводит «на нет» действие принципа разделения властей и системы сдержек и противовесов. Избирательные системы, создаваемые парламентами-симулякрами для целей имитационного режима, не отвечают международным стандартам, в соответствии с которыми проводимые выборы считаются свободными и справедливыми. Не пройдя должного представительного обсуждения, законы, принимаемые парламентом-симулякром, отличаются низким качеством и зачастую носят неправовой характер.

Именно в такое странное, полезное для режима, но крайне вредное для общества квазиобразование превратился сегодняшний российский парламент. Государственная Дума, которая «не место для дискуссий», и Совет Федерации/Сенат, который не представляет и не отстаивает интересов субъектов федерации. Среднее число законопроектов, которые рассматривала на одном заседании Дума VI созыва (2011–2016 годы), превышало 18 единиц (на отдельных заседаниях рассматривалось до 50 законодательных инициатив). Обсуждение законопроектов часто занимало считанные минуты²⁶. Подобная законодательная деятельность парламента-симулякра опасна для системы законодательства в целом, поскольку в силу своего непрофессионализма он не способен соблюдать ее принципы и приоритеты, подменяет предмет закона и создает опасное избыточное правовое регулирование. Псевдопарламент полностью утратил свою роль вето-игрока, реального актора в подготовке и принятии бюджета, не провел ни одного парламентского расследования, не контролировал деятельность президента и правительства, не заслушивал докладов о состоянии конституционной законности. По сути, он самоустранился от выполнения своих конституционных полномочий.

«Зачем нужен парламент в России?» — задает вопрос политолог Дмитрий Травин. «Если мы представим ситуацию, что вице-премьер Рогозин собирается активно осваивать космос, и в ближайшие годы весь парламент, все Федеральное Собрание сажают в космический корабль и отправляют колонизировать Луну, то, по моим ощущениям, в жизни России от этого ничего не изменится. Более того, мы узнаем об исчезновении парламента, только если случайно прочтём информацию в СМИ. Аппарат правительства будет готовить экономические законы, президентская администрация будет готовить законы, связанные с внутренней политикой, и президент потом будет их подписывать. Разве сегодня происходит не так? По сути, то же самое. Возникает вопрос: так ли это или не так? Если это так, то зачем вообще эта имитация? Почему в один прекрасный день президент Путин не выйдет и не скажет, что для экономии бюджетных средств мы ликвидируем наше Федеральное Собрание, так как нам оно не нужно?»²⁷. Травин прав. Это полная имитация. Парламент в авторитарном государстве без парламентаризма, полноценно не выполняющий ни одной из парламентских функций — представительство, законодательствование и контроль, — одна из главных угроз Конституции Свободы.

Можно ли изменить ситуацию и как это сделать? На самом деле все не слишком сложно. По отношению к Совету Федерации/Сенату вывод однозначен — нужно полностью изменить порядок его формирования и сделать его выборным таким образом, как это предусмотрено в переходных положениях Конституции. В парламенте не может быть представителей, назначаемых исполнительной властью (или президентом). По отношению к Думе тоже достаточно восстановить нормальный избирательный процесс, чтобы «спящий институт» (термин Екатерины Шульман) заработал. Избирательная и внутрифракционная конкуренция — отличное реабилитационное средство для подобных учреждений. Здесь не нужно вносить никаких поправок в Конституцию. Да, конечно, нужно будет принять «Закон о законах», поправить Закон «О парламентском расследовании», Регламенты палат и отменить подзаконное регулирование, ограничивающее участие парламента в бюджетном процессе. На первое время таких мер будет вполне достаточно.

Независимость судебной власти. Верховенство права#

Демократия — это дискуссия, достижение консенсуса при наличии четко определенных и понятных правовых правил и процедур. Иногда долгая и трудная, но цивилизованная и направленная на достижение взаимоприемлемого результата, а не на конфронтацию. В ходе дискуссии неизбежно возникают разногласия, споры и конфликты. Поэтому демократия невозможна без авторитетного уполномоченного арбитра. Таким арбитром является судебная власть, реализующаяся через судебную систему. Судебная система является краеугольным камнем в отстаивании и развитии демократических ценностей, защите личных свобод, обеспечении разделения властей и укреплении верховенства права. Но она в состоянии выполнять эти свои функции только тогда, когда она независима.

Независимость судебной системы является основополагающим принципом любой функционирующей демократии, гарантируя беспристрастность судебной системы и свободу от неправомерного влияния. Независимая судебная система может толковать законы и справедливо разрешать споры, защищать права граждан и контролировать полномочия исполнительной и законодательной ветвей власти. Будучи опорой демократии, независимость судебной системы гарантируется различными механизмами, включая разделение властей, сроки полномочий, процедуры назначения и защиту от внешнего влияния. Без независимой судебной системы не может быть реализована ни одна Конституция Свободы.

Принцип разделения властей имеет решающее значение для независимости судебной системы, поскольку он создает условия, когда каждая ветвь власти — исполнительная, законодательная и судебная — действует независимо, но имеет механизмы сдержек и противовесов в отношении друг друга, которые предотвращают избыточную концентрацию власти какой-либо одной ветвью. Такая структура обеспечивает беспристрастность судебной системы в отношении законов и охраняет ее от влияния исполнительной или законодательной власти. Выступая в качестве контролера действий этих ветвей власти, судебная система предотвращает злоупотребления полномочиями и способствует подотчетности, сохранению демократических ценностей и обеспечению верховенства права. Судебная система осуществляет эту контрольную функцию, прежде всего, посредством судебного контроля, способности оценивать конституционность законодательных и исполнительных действий. Во многих демократических странах судебный контроль позволяет судам отменять законы или действия правительства, нарушающие конституционные принципы, тем самым гарантируя, что правительство остается в своих законных рамках²⁸.

Независимость судебной власти, лежащая в основе принципа верховенства права, имеет важнейшее значение для функционирования демократии и соблюдения прав человека. Основное право на «справедливое судебное разбирательство» «независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона», закреплено в Европейской конвенции о правах человека, в Хартии основных прав Евросоюза, а также в многочисленных национальных и международных правовых документах. Независимость судебной системы обеспечивает независимость судебных органов, беспристрастность и независимость каждого судьи. Только так может быть реализовано равенство сторон перед законом и судом, невзирая на то, каков статус этих сторон. Независимость судей и судебных органов должна быть закреплена в конституции или же на другом, как можно более высоком правовом уровне. Структурные механизмы, предусмотренные этими нормами, должны определять четкое разделение полномочий между исполнительной, законодательной и судебной властью.

Процедуры назначения и повышения в должности судей имеют ключевое значение для защиты независимости судебных органов. Стандарты Совета Европы требуют, чтобы не менее половины членов советов по делам правосудия (которые должны создаваться в соответствии с законом или конституцией) были судьями, представляющими все уровни судебной системы, которых избирают их коллеги с соблюдением принципа плюрализма внутри судебной системы²⁹. Решения о назначениях и продвижении по службе должны основываться на объективных критериях профессиональных качеств и квалификации, а не на политических соображениях правительства. Еще один важный принцип (принцип несменяемости) заключается в том, что судьи должны иметь гарантию пребывания в должности до достижения ими предельного возраста нахождения в профессии и, что еще более важно, они не должны опасаться увольнения за решения, которые могут не понравиться тем, кто находится у власти. Так обеспечивается верховенство права.

В отличие от принципа правового государства принцип верховенства права направлен в первую очередь на правосудие. Когда целью государства является не защита прав человека, а лишь имитация, создание видимости такой защиты, эта имитация осуществляется через правосудие. Но поскольку настоящее правосудие не может ничего имитировать, приходится трансформировать судебную систему таким образом, чтобы и правосудие стало имитационным. Легализация произвола через решения судов требует создания для них специальных правовых условий, при которых они попадают в прямую зависимость от исполнительной власти и от судейского начальства, назначаемого особым образом. В результате возможность суда осуществлять в полном объеме функцию правосудия парализуется. Собственно, именно на это и была направлена вся «судебная реформа» России последнего двадцатилетия, в результате которой профессиональный судейский корпус всех уровней был в значительной степени «зачищен» от тех судей, которые были не согласны с новой ролью и назначением суда³⁰. Наделенные властными полномочиями независимые судьи несовместимы с классическим пониманием авторитаризма.

Почему это произошло? Как могло случиться, что задуманная в начале 90-х на основе конституции радикальная судебная реформа остановилась, не была завершена, а потом повернула вспять и, в итоге, судебная система и правосудие пришли к сегодняшнему состоянию, когда чем чаще граждане России сталкиваются с судами, тем меньше они им доверяют³¹. Потому, что изначально в конституции право назначения всех федеральных судей и выдвижения кандидатур судей высших судов предоставлено единоличному органу власти — президенту. Позже к нему же перешло и право назначения председателей судов. Таким образом, судебная система, судебные органы и судьи не просто не являются независимыми. Они попали в жесткую зависимость от президента, который хоть и не отнесен конституцией к какой-либо ветви власти, но de facto стоит над всеми ветвями и обладает по отношению к каждой из них огромными полномочиями. Реформа судебной системы в России — задача более сложная, нежели восстановление свободных выборов и парламентаризма. Здесь нужны и конституционные поправки, и новая модель отбора и назначения судей, и порядок функционирования судебных органов, восстановление Высшего арбитражного суда, создание административных судов, а возможно, и специальных антикоррупционных судов. То есть работы много, но без нее демократический транзит невозможен. Радует лишь одно — значительная часть аналитической и подготовительной работы уже проделана³².

Разделение властей#

Система разделения властей — это важнейший демократический принцип институционального устройства и соотношения государственных органов, согласно которому государственная власть разделяется на три независимые, но взаимоконтролирующие ветви: законодательную, исполнительную и судебную. Эта система, предложенная Джоном Локком и развитая Шарлем-Луи де Монтескье, обеспечивает баланс и не позволяет ни одной из ветвей власти сконцентрировать всю полноту полномочий в своих руках и узурпировать ее. Роль парламента и судебной власти в этой системе мы уже рассмотрели. Однако главные институциональные пороки организации российской государственной власти коренятся не только в парламенте и не в судах. Парламент и суды, равно как и конституция, являются лишь потерпевшими. Нынешний режим полностью деинституционализирован. Единственный работающий институт, как свидетельствует «прямая линия» с главой государства, — это президент. Конституционалисты 1993 года не совсем это, вернее, совсем не это имели в виду. Повторю, президент конституционно выведен из системы разделения властей, но имеет огромные полномочия по отношению к каждой из них. Более того, он создал напрямую назначаемую им и подчиняющуюся лично ему еще одну ветвь власти — силовую, в которую входят все силовые и правоохранительные органы. Он же вопреки конституции не просто определяет основные направления внутренней и внешней политики, но полностью руководит ими.

Строго говоря, сегодняшнему политическому режиму вообще не нужна конституция. Даже не только потому, что смысл ее искажен практикой. А потому, что ее никто не замечает. Потому, что она забыта. И какую гадость ни сделай — все ей соответствует³³, потому что так устроена система. Пока система разделения властей со всеми механизмами сдержек и противовесов не будет восстановлена, пока ее инородный элемент не будет встроен в одну из ветвей или институционально упразднен, ни о какой демократической конституции речи идти не может.

Федерализм как противопоставление имперской системе#

Система взаимоотношений между центром и другими частями страны (государственное или национально-государственное устройство) — очень важный институциональный маркер политического режима и гарантия реализация Конституции Свободы. Особенно это важно для федеративных государств. «Федерализм — это хорошая вещь, — говорит политический географ Ирина Бусыгина, — но федерализм не работает в автократиях. Не сделав ничего с политическим режимом, ничего полезного с федерацией вы не сделаете. Если есть устойчивый демократический порядок, то федерализм будет его усиливать, они будут работать друг на друга. А вот если речь о демократизации, о процессе реформ, то федеративная форма будет огромной проблемой. Какие-то регионы будут заинтересованы в том, чтобы заблокировать реформы на середине, и они могут это сделать. Тогда у вас получается недодемократизация, которая, возможно, хуже той ситуации, с которой вы начинали. Федерация — это много вето-игроков. Чем их больше, тем сложнее договориться. Вот такая сложная конструкция. Получается, что сначала должен быть установлен демократический порядок, а только потом можно браться за федерализацию. Но в любом случае в сложносоставной стране демократия и федерализм — это две стороны одной медали. Демократический режим усиливается федерализмом, а федерализм невозможен без демократии. Федерализм, как и демократия, не делает вид, что конфликтов нет. Он честно выводит все проблемы на поверхность и предусматривает способы их ненасильственного и эффективного разрешения. Если у вас объективные различия между регионами с точки зрения этнической композиции, то вы не делаете вид, что этого различия нет. Вы пытаетесь придумать способы разрешить эту проблему»³⁴.

В государственном устройстве (особенно в контексте России) есть еще один важный аспект — является ли это устройство действительно федеративным или оно псевдофедеративное имперское. Нам нужно совершенствовать федеративные отношения или разбираться с империей? И можно ли проводить федеративную реформу на имперском фундаменте? «Российское государственное устройство определяется как федеративное, но на деле до сих пор мало соответствует классическим образцам федерализма»³⁵. В отечественных учебниках по праву такое различие не проводится, но научных исследований по этому вопросу очень много³⁶.

Итак, важнейшей чертой империи является доминирование центра и наличие периферии, которая никогда не станет центром. Задача империи все время держать дистанцию, контролируя развитие периферии. Причем контролировать по-разному. Кому-то давать больше, кому-то — меньше и по возможности играть этим контрактом. Но, несмотря на контракт, конечное решение всегда принимается центром. И в этом суть империи. В империи есть только одна голова — центр, это не полицентрическая структура. Империя выстроена на вертикальных связях.

Российская Федерация пытается продолжать советский имперский проект. Понятие «имперский» указывает на ряд признаков политической системы во внутренней политике — на структуру институтов. Во внешней политике — на экспансионистские амбиции империи. Использование термина «имперский проект» позволяет обозначить комбинацию этих признаков. Империя — это особое пространство и структура особого типа. Империя — это, как правило, большое и многонациональное пространство. При этом империя принципиально отличается от современного государства (nation state). Но империя как полития, политическая система, отличается от государства ни своим размером (государства бывают большими и очень большими), ни многонациональностью. Империя — это универсальный проект, который стремится выйти за пределы своих границ. Не обязательно посредством захвата чужих территорий посредством грубой силы. Но, например, посредством создания разных форм зависимости.

Россия никогда не жила в ситуации «сильный центр — сильные регионы». В 90-е были сильные регионы, сейчас сильный центр. И он не просто подавляет и контролирует регионы, всё куда хуже. Регионы уже и есть центр, они играют вместе. Губернаторы — такие же стейкхолдеры, как Путин, это младшая часть правящей коалиции. Федерализм им не интересен. Эта система нереформируемая³⁷. Внутри России и вне России сохраняется и поддерживается структура имперских институтов — и тех, которые побольше, и тех, которые поменьше. Они остаются имперскими независимо от размера и манифестации. И внутри пространства Российской Федерации, и вне его имперские отношения очень вариативны. И это тоже проявление устойчивости. Все это разнообразие институциональных решений, разнообразие институтов, гибкости, асимметрии, заинтересованности — это огромный ресурс империи, если им правильно управлять.

Нет сомнений, что модель национально-государственного устройства России должна быть не имперской, а федеративной, распределенной, а не централизованной. Это должна быть единая и разнообразная страна. Здесь я снова возвращаюсь к цитате Джозефа Вайлера: «Чтобы жить вместе, надо не уничтожать то, в чем мы не похожи, а принять это. Вот модель единства — научиться праздновать разницу»³⁸. Но смоделировать и реализовать такую модель в современных условиях будет чрезвычайно сложно. Пожалуй, вопрос государственного устройства самый трудный в демократическом преобразовании страны. Во-первых, потому, что, как совершенно верно утверждает Ирина Бусыгина, сначала нужно будет создать демократические условия для федеративной реформы. Если проводить все одновременно, то демократическая реформа может быть заблокирована регионами. При этом демократические реформы будут осложнены имперской государственной моделью, и это нужно учитывать. Затем предстоит разрушить саму институциально и ментально привычную российскую имперскую структуру и только потом начать выстраивать нормальные федеративные отношения.

«Если взять абстрактную страну, — пишет Бусыгина, — я бы сначала сделала демократические реформы при возможной децентрализации. Не нужно сразу закреплять федерализм в Конституции, создавать этих вето-игроков. Тогда и федерация, и демократизация будут складываться снизу, как в США и Швейцарии. Идея перераспределения полномочий снизу вверх звучит привлекательно, но в российской ситуации это не сработает изолированно. Это было бы реализуемо, если бы федерализм был автономной политической системой внутри общей политической системы России. Проблема в том, что федерализм не является самоподдерживающимся порядком. Для его эффективной работы необходимы внешние гарантии, такие как демократическая политическая система, работающий конституционный суд и интегрированная партийная система. Нельзя реформировать федерализм в отрыве от других институциональных реформ. Необходим комплексный институциональный дизайн»³⁹. Такая вот нестандартная задача.

Ценностная защита Конституции Свободы#

Демократия и реализация Конституции Свободы основываются не только на институтах, но и на демократических ценностях. Демократические ценности — это не популистские лозунги и не сокровища. Они не выкрикиваются в микрофон, не пылятся в сундуке в трюме пиратского корабля и не замурованы в пещере. Демократические ценности — это тот камертон, по которому ежедневно и ежечасно должны сверяться все действия демократического государства и общества. Сверяться чиновниками, сверяться СМИ, сверяться гражданами. Это те принципы, на которых должно строиться все правовое демократическое здание. Поэтому обычно они именуются основами конституционного строя, ни один нормативный правовой акт не должен этим основам противоречить, а отступление от этого ценностного ориентира в действиях и решениях государственных органов должно оцениваться как правонарушение.

Ценности могут быть выражены явно (принципы), экспрессивно (преамбулы), перспективно (цели) и даже через отрицание — обозначение явлений, рассматриваемых как опасные и неприемлемые, когда некоторые конституционные страхи трансформируются в позитивные установки (например, недопустимость агрессивной войны). Так происходит смещение фокуса с негативного опыта на будущие достижения. Ценности могут быть даже «подразумеваемым правом», дописываться судами, которые формулируют подразумеваемые, неписаные конституционные нормы и разрешают на их основе конкретные споры. Например, Высокий суд Австралии, рассматривающий жалобы в условиях отсутствия писаного билля о правах, вынужден обращаться к фундаментальным ценностям для обоснования конституционного признания и защиты основных прав. В том числе свобода политической коммуникации была выведена из основополагающего принципа представительной демократии, косвенно гарантируемого статьями 7 и 24 Конституции Австралии⁴⁰.

В некоторых конституционно-правовых исследованиях наряду с термином «ценности» (values) используется также термин «устремления» (aspirations, aspiration provisions)⁴¹. Эти положения призваны установить то, что является значимым для данного сообщества, на каких основах должен строиться его конституционный порядок. Больше того, при нехватке прямых указаний на ценностные ориентиры они могут быть выведены путём толкования имеющихся положений, расширения «конституционного блока» или подключения общеправовых или «надконституционных» принципов. Ценностные положения не ограничиваются выражением ключевых принципов и целей общества, показывающих, что оно собой представляет. Они также могут быть функциональными, способны давать ответы на вопросы, возникающие в социальной практике, и при разрешении социальных конфликтов. Например, принцип верховенства конституции может быть подкреплен правом граждан защищать конституцию любыми законными способами. Принцип мирной политики государства — запретом на развязывание и ведение агрессивной войны или даже запретом на наличие армии.

В каждом государстве ценности могут различаться. Но есть безусловные (всеобщие) ценности демократического политического режима и Конституций Свободы:

приоритет прав человека среди иных социальных ценностей не только провозглашается на конституционном уровне, что бывает и в тоталитарных государствах, но реально гарантируется системой механизмов, обеспечивающих соблюдение и восстановление прав. Это едва ли не самый принципиальный момент, отличающий демократический политический режим от его имитаций. Приоритет прав и свобод человека, его правовое обеспечение и механизмы охраны одновременно являются мерилом демократизма государства, инструментом политической подотчетности и охранителем конституции;
власть права, правовое государство как реальная подчиненность всей деятельности государственных органов и должностных лиц закону. Не произвол правителя, но власть закона. Здесь, впрочем, существенно важна одна оговорка: о характере и природе этого самого господствующего закона. Государством формально понимаемой законности был и фашистский рейх: до войны людей в нем уничтожали исключительно на основании законов (например, Нюрнбергских расовых законов). Да и в относительно недавнюю советскую эпоху в СССР дело с формальным соблюдением законов обстояло, кажется, получше, чем сейчас. Можно ли, однако, в том и другом случаях говорить о правовом государстве? Очевидно, что нет, — дело еще и в «качестве» самого закона. Если законы в государстве не основаны на приоритете прав человека, оно, и соблюдая эти законы, неизбежно скатится к тоталитарному режиму или какому-либо иному варианту полицейского государства. В условиях правового государства даже сам законодатель не может принимать законы, нарушающие или произвольно ограничивающие права человека. Правовое государство означает соблюдение принципа «государству разрешено только то, что разрешено»;
определяющая роль народа в управлении общими делами обеспечивается не только демократическими избирательными механизмами, доступом граждан к государственной службе и отправлению правосудия, но и властью общественного мнения, с которым в условиях демократии не может не считаться ни один политик или администратор. Это вообще норма для демократического общества: система разделенных государственных властей, открытая для социального контроля и общественной критики. Власть, ее институты окружены общественными политическими и неполитическими ассоциациями — объединениями, союзами, партиями, обеспечивающими в совокупности плотный социальный контроль за деятельностью госаппарата;
наконец, политический и идеологический плюрализм. Ни одна идеология или религия не может объявляться государственной или обязательной, ни одна партия не может устанавливаться законом как руководящая и обладающая единственно верными идеалами и ориентирами, поскольку такое установление есть посягательство на одно из самых фундаментальных прав человека — свободу мысли и совести.

При всем при том ценности — развивающаяся категория. Они все время находятся в центре общественной дискуссии именно потому, что являются постоянным мерилом поведения. Ярким примером такого развития стал конфликт популизма и либерального конституционализма. Дискуссия привела к появлению новых понятий — «популистский конституционализм», «конституционный популизм», «пристрастный конституционализм» и заставила задуматься о сохранении «минимального ядра» ценностей либеральной демократии и классического европейского конституционализма в условиях доминирования консервативных социальных запросов.

Конституционной основой государств Восточной Европы постсоветского периода стали три концепции: национального суверенитета (в виде унитарного государства), демократии (интерпретируемой как политический плюрализм и защита прав человека) и новой формы правления (в виде парламентской, смешанной парламентско-президентской или президентско-парламентской республики). Эти три компонента неизбежно вступали в противоречие между собой: национальный суверенитет тяготел к этнической трактовке, что противоречило принципам демократии и защиты прав национальных меньшинств; демократия вступала в противоречие с авторитарной логикой политического режима, а последний стремился сохраниться путём ограничения национального и политического плюрализма и подавления оппозиции, используя для этого корректировки формы правления и институтов. В результате завышенные ожидания периода либеральной трансформации сменились её пересмотром с позиций «реализма» на консервативной фазе⁴².

Все мы живем внутри этой постимперской истории. Демократия и толерантная нормальность — это хрупкая вещь. Она нередко дает трещины. И иногда нам кажется, что демократия умерла. Но не бывает вечных диктатур. Человечество развивается пусть и трудно, но все же по восходящей, размышляя о государственных и о своих собственных ценностях, осознает и реализует их, становясь постепенно добрее, терпимее и бережнее по отношению к самому себе.

Правовая защита Конституции Свободы#

Собственно, вся эта книга о конституционных секретах и о правовой защите конституций. О том, как надо конструировать основные законы государств, чтобы обеспечить их регулятивную функцию, о том, какие термины ставят под угрозу конституционные смыслы, какие факторы усиливают или нейтрализуют их эффективность. Поэтому я еще раз перечислю правовые механизмы, защищающие конституции от искажения и произвольного применения, остановившись чуть подробнее только на том, что еще не обсуждалось.

Конституционная самозащита#

Правильно выстроенная конституционная модель уже включает в себя серьезные механизмы самозащиты конституций. В первую очередь, это ее высшая юридическая сила, особые роль, место и значение конституций, которые на практике должны обеспечивать соответствие всего законодательства сверху донизу конституционным стандартам и принципам. Поэтому особенно важно, чтобы конституции устанавливали виды и иерархию нормативных правовых актов и способы разрешения коллизий между ними, чтобы ни один государственный чиновник не смог самовольно изобрести какое-либо внеконституционное правовое регулирование и выйти за пределы своих полномочий. И если вдруг такое регулирование возникает, то препятствием на его пути является прямое действие конституции, когда правоприменитель вправе и обязан напрямую руководствоваться конституционной нормой. В случае возникновения спора по такому вопросу решение на основе конституционной нормы должен принимать арбитр. Более того, конституции могут устанавливать внутреннюю иерархию своих норм с целью обеспечения непререкаемости основополагающих принципов и правил, чтобы все части конституции системно и непротиворечиво взаимодействовали.

Установление особой процедуры изменения и внесения поправок в конституции — еще один механизм конституционной самозащиты. Мы уже говорили о том, что авторитарные режимы обычно создают себе специальные облегченные условия для исправления конституций с целью оперативного модерирования правовой ситуации под меняющуюся ситуацию в обществе с целью удержания власти. Такие конституции называются мягкими. Процедуры изменения демократических конституций обычно гораздо более жесткие, не предполагающие волюнтаристского обращения с конституционными установлениями. Иногда конституции создают двойную защиту своих норм — для корректировки наиболее значимых положений устанавливаются особо сложные процедуры, а отдельные универсальные права и свободы могут объявляться не ограничиваемыми никакими действиями и решениями государственных органов.

По общему правилу, принятие и изменение конституции является внутренним делом каждого государства. Тем не менее, начиная со второй половины ХХ века наблюдается все возрастающее влияние международного права и международных правовых стандартов на тексты конституций и на практику их реализации. Некоторые конституции (третьего и четвёртого поколений) изначально разрабатывались таким образом, чтобы соответствовать международным документам о защите прав человека⁴³. Устанавливая приоритет международного права над правом внутригосударственным, конституции таким образом закрепляют дополнительную возможность защиты своих принципов и норм, в основе которой лежат обязательства государства по выполнению своих международных обязательств.

Международная защита конституций#

Непосредственная международная защита конституционных норм (в первую очередь, основных прав и свобод человека) обеспечивается международными организациями и международными судами. Страны обязаны соблюдать уставы этих организаций, а суды не только рассматривают дела по существу, но также выносят решения общего характера, обязывая государства приводить свое законодательство в соответствие с международными договорами. Создается многоуровневая система защиты конституции с международным контролем. Это своеобразное внешнее принуждение к праву, которое все больше расширяется по мере развития глобализационных процессов. Но именно такая система крайне раздражает диктаторов, поскольку создает невозможность сокрытия произвола. Именно поэтому СССР до самого своего распада так и не ратифицировал Европейскую Конвенцию «О защите прав человека и основных свобод». Именно поэтому путинская Россия так остро реагировала на резолюции Парламентской ассамблеи Совета Европы и на решения Европейского суда по правам человека. Именно поэтому после исключения из ПАСЕ она с невероятной прыткостью денонсировала все соглашения, связанные с правами человека, и Конвенцию против пыток. Действительно, очень неприятно, когда тебя публично уличают в международной недобросовестности и в преступлениях против своих граждан.

Взаимодействие между государствами «по горизонтали» также приводит к защите и миграции конституционно-правовых идей. Некоторые из них со временем могут быть воплощены во внутригосударственных нормах. Речь идёт о «межсудейском диалоге», приводящем к использованию в судебных решениях зарубежного опыта, деятельности транснациональных некоммерческих организаций, отстаивающих определённые линии развития в отдельных сферах, формировании запросов на изменения национального права со стороны практикующих юристов, заинтересованных в снижении издержек на установление контактов между разными системами; эволюции правовых норм в результате научного обмена и др⁴⁴. Но для России, как заявил председатель ее Конституционного суда Валерий Зорькин, «международное право становится сферой вольных интерпретаций».

Судебная защита конституции#

Судебная защита конституции одна из самых главных ее защит. Но она является таковой только тогда, когда суд является независимой и реальной ветвью власти, самостоятельным арбитром в споре, а не послушным придатком власти исполнительной. Тогда судья, свободный от политического или конъюнктурного давления, при рассмотрении конкретного дела будет исходить из морковкиной сущности конституции, оценивая каждый закон и каждую ситуацию на соответствие ей. Хороший судья всегда должен чувствовать конституционную вертикаль, даже если он рассматривает вопрос о строительных ГОСТах. Это и есть каждодневная защита, постоянное осмысление смыслов права, его основ и принципов. Судебная рутина — будни конституции. Призма судейского усмотрения позволяет нам измерять и оценивать уровень юридического образования, конституционного правосознания, восприятия правовых ценностей и демократии. Если вдруг мы видим резкое отклонение судебной практики от общих правовых стандартов, нам впору бить в колокола и говорить о возвратном авторитаризме. Впрочем, начиная с 2003 года в России мы уже и неоднократно били в колокола⁴⁵. Выборы и суды — два главных маркера оценки политического режима. Жизнь подтвердила все наши опасения. Теперь мы имеем перед глазами классическую подробную дорожную карту авторитарной трансформации.

У суда есть еще одна очень важная функция по защите и реализации конституции. Именно через суд происходит адаптация конституционных установлений к меняющейся жизни. Добросовестные суды обеспечивают конституциям долгую жизнь, трактуя правовые смыслы в условиях актуальной реальности. Только так могут работать конституции XVIII века в веке XXI. Качественные конституции могут быть сколь угодно старыми, но заложенные в них правила и процедуры вполне поддаются мягкой корректировке судебной практикой. Судьи восполняют конституционные пробелы, трактуют расплывчатые фразы (например, «должный процесс», «равная защита»), создавая прецеденты, которые становятся обязательными для низших судов.

В этой связи впору вновь вернуться к вопросу о месте судебных прецедентов в системе источников российского права. По прочно укоренившейся советской традиции они таковыми не являются. Учебники уклончиво сообщают, что судебная практика в России не является самостоятельным официальным источником права, как в англосаксонской системе, но играет важную роль в правоприменении. Решения высших судов, особенно постановления Пленума Верховного Суда и Конституционного Суда РФ, фактически приобретают нормативный характер, разъясняя и конкретизируя законы, заполняя пробелы и обеспечивая единство правоприменения. Они обязательны для нижестоящих судов, что делает их нетипичным, но влиятельным источником права. Да, конечно, формально все суды наделены равными полномочиями и не связаны решениями друг друга. Но, думаю, пора расставить точки над «и» и признать, что на практике преюдиция в судебном процессе стала играть в России не просто важную, а сверхважную роль в принятии решений. И это нормально. Пора избавляться от искусственных стереотипов и начинать принимать сущее как должное. Но пока федеральным судьям не вернут право в случае коллизии применять в конкретном деле конституционные нормы без проверки этой коллизии Конституционным судом (см. главу I), роль судебной практики в реализации конституции будет невысока. Пока конкретный судья не возьмет в руки текст Основного закона, не сопоставит его с нормами, подлежащими применению, и самостоятельно не примет решение на основе этого сравнения, конституционное правосознание российских судей будет стремиться к нулю. Особый вопрос состоит в том, какую роль в обеспечении реализации конституции играют решения Конституционного суда.

Защита конституции органами конституционного надзора#

«Что происходит, если парламент, игнорируя предписания конституции, принимает закон, явно им противоречащий? Что, если суд толкует соответствующий конституции закон неконституционным образом, игнорируя фундаментальные права одной из сторон в деле? Необходимость контроля конституционности законодательных актов была очевидна для основоположников теории конституционализма. Если конституция — это тормоз, нужно, чтобы им кто-то управлял», — пишут Андраш Шайо и Рената Уитц⁴⁶. К концу ХХ века для разработчиков конституций стандартным решением стало создание специальных органов конституционного надзора. На сегодняшний день по крайней мере 158 конституций (не всегда демократических) предусматривают самостоятельный независимый орган, надзирающий за конституционностью законов, а иногда и судебных решений. Органы конституционного надзора независимо от модели (встроены они в единую систему судов или для этого имеется специальный уполномоченный орган) по определению должны быть главными конституционными охранителями. И именно такая задача стоит перед Конституционным судом России.

Однако 12 декабря 2025 года на встрече Председателя Конституционного суда Валерия Зорькина с Владимиром Путиным первый изрек: «Вы гарант Конституции. Но мы как бы помогаем»⁴⁷. То есть Конституционный суд возлагает свою главную конституционную обязанность не на себя, а на другой орган, а сам оставляет себе лишь вспомогательную функцию в контексте президентского усмотрения. То есть фактически слагает с себя ответственность за конституционную охрану. Более того, использование частицы «как бы», выражающей в данном случае функцию наречия, обстоятельства образа действия, придает недостоверность глаголу «помогать», обессмысливает сказанное и очень точно отражает реальную роль этого органа в условиях современного российского авторитаризма.

Тем не менее, учитывая, что никакие диктатуры не бывают вечными и что спящие институты вполне могут проснуться при изменении политического режима, на будущее для нас важно обобщение тридцатилетней практики деятельности Конституционного суда. В первой главе мы разбирались с юридической силой его решений, но некоторые вопросы оставили «на потом». Необсужденными остались две проблемы: пределы толкований конституции и исполнение мотивировочных частей его решений.

Считается, что полномочие Конституционного суда давать толкования конституции является главным адаптационным механизмом Основного закона. Правда, здесь не все так однозначно. Безусловно, в любой юридической конституции есть двусмысленные, противоречивые или слишком общие положения, которые при их реализации могут трактоваться каждым органом власти по-разному. В таких случаях, действительно, необходима «третейская» инстанция, которая, основываясь на предположении о замысле конституционного законодателя, исходя из семантики, принципов права, правовой логики, духа данной конституции и т. п., способна выявить единственный (не говорю — истинный) смысл той или иной нормы. Но нужна ли для этого специальная процедура толкования? Не проще ли и не эффективнее выявлять конституционные смыслы в порядке абстрактного или конкретного нормоконтроля? За прошедшие годы мы явно увидели риски этой процедуры.

Особенно велик риск того, что при устранении неопределенности произойдет искажение/подмена/замена конституционной нормы, учитывая, что решение Конституционного суда о толковании по своей юридической силе равно конституции. У нас нет гарантий того, что Конституционный суд не превысит предел толкования и не присвоит себе полномочия конституционного нормотворца. Практика толкований показывает, что в ряде случаев суд идет намного дальше простой интерпретации. Он формирует конституционно-правовую доктрину, предлагает свое понимание тех или иных положений Основного Закона, которое «связывает» все иные органы государственной власти и другие субъекты конституционно-правовых отношений и тем самым фактически выполняет правотворческую функцию. Практика существующих 13 толкований плохая⁴⁸. Мы видим минимум три толкования, в результате которых конституционные нормы изменили свой смысл, а некоторые конституционные процедуры просто исчезли из практики. То, что в последние годы решений о толковании нет, этих рисков не снижает. Просто подморожена нормальная конституционная жизнь, в условиях которой неизбежны трения, правовые конфликты и противоречия между институтами публичной власти.

Необходимость в толковании конституции «больше всего ощущается в ситуации реформирования государственно-правовых систем»⁴⁹. Это, безусловно, так. Они снова станут востребованными при возобновлении нормальной конституционной жизни. Но и риски возрастают. В период становления конституционного строя, особенно после долгих лет торжества неправа, еще более опасно предоставлять одному органу полномочие по конституционному толкованию, ибо есть слишком весомые основания полагать, что этот орган либо будет «подыгрывать» одному из политических институтов публичной власти, либо падет жертвой институтов, в руках которых законодательное регулирование формирования и компетенции органа конституционной юстиции (опыт России, Польши, Венгрии свидетельствует об этом). Поэтому на будущее нужно еще раз очень серьезно подумать о целесообразности института судебного толкования конституции⁵⁰.

Исполнение решений Конституционного суда#

На самом деле толкование конституции — это лишь самая малая часть работы Конституционного суда. Вообще абстрактный нормоконтроль, когда толкуются или исследуются еще не примененные нормы «на будущее», составляет мизерную часть работы органов конституционного надзора. В большинстве своем они занимаются конкретным нормоконтролем, проверяют на соответствие конституциям применимое право в конкретных делах. В среднем в год Конституционный суд рассматривает от 200 до 400 обращений (запросов, жалоб). По сравнению с судами общей юрисдикции это, конечно, капля в море. Но Конституционный суд по закону не имеет права рассматривать два дела одновременно. И по каждому обращению он принимает решения, часть из которых имеет нормативный характер. Это не только постановления, в которых он признает какие-либо нормы не соответствующими конституции — тут нормативность понятна, норма, признанная неконституционной, перестает действовать. А как быть с другими решениями? С теми, например, когда он признает норму соответствующей конституции, но высказывает правовую позицию по спорному вопросу или отказывает в рассмотрении обращения, но тоже с правовой позицией — отказные определения с позитивным содержанием⁵¹? В том числе такие, когда суд распространяет свое решение по другому делу на новое обращение (точно так же поступает в ряде случаев Европейский суд по правам человека). Ведь по закону решения Конституционного суда обязательны на всей территории Российской Федерации для всех представительных, исполнительных и судебных органов государственной власти, органов местного самоуправления, предприятий, учреждений, организаций, должностных лиц, граждан и их объединений (ст. 6 ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации»). Причем обязателен не только итоговый вывод Суда, но и вся система аргументации, приводимая в его обоснование⁵².

На такой обязательности настаивает сам Суд. В одном из его определений прямо говорится, что «правовые позиции, содержащие толкование конституционных норм либо выявляющие конституционный смысл закона, на которых основаны выводы Конституционного Суда Российской Федерации в резолютивной части его решения, обязательны для всех государственных органов и должностных лиц»⁵³. И если суды общей юрисдикции внимательно следят за решениями друг друга по аналогичным делам, Верховный суд контролирует исполнение своих постановлений, то судьба решений Конституционного суда подвешена в воздухе. Формально контроль за их исполнением осуществляет сам Суд через свой Секретариат. Но это именно формальность. На самом деле эффективного взаимодействия между судом и правоприменителями не существует. Недостаточно установить правило о том, что решения суда обязательны. Механизм не работает за исключением случаев, когда суд признает норму неконституционной. А это бывает нечасто. Ни одного реального обсуждения состояния конституционной законности в парламенте, никакой коммуникации с другими государственными органами. Получается, что налогоплательщики содержат большую институцию со значительным аппаратом, которая на деле не выполняет практически ни одной своей конституционной функции. И это еще одна проблема, которую предстоит решить.

Гражданское общество и судьба конституций#

Роль общества в реализации Конституции Свободы вовсе не сводится только к выборам, когда, исполнив свой гражданский долг, избиратель политически засыпает до следующей кампании. Если это так, то граждане становятся населением, нужным власти только лишь на определенное время для пролонгации своих полномочий. «Свобода — это не то, чего мы ждем, а то, чем мы становимся», — сказала лауреат Нобелевской премии мира 2025 года лидер венесуэльской оппозиции Мария Корина Мачадо. — «Это сознательный, личный выбор, и сумма таких выборов формирует гражданскую этику, которую нужно доказывать ежедневно». Конструктивное взаимодействие государства и гражданского общества должно происходить постоянно исходя из посылки о том, что работодателем государства является именно общество. Именно общество вправе оценивать не только качество предоставляемых государством услуг, но и правильность трактовки властью конституционных ценностей в ее повседневной деятельности. Вопреки распространенному мнению об эффективности единой власти и «крепкой руки», на длинной дистанции к лучшему эффекту в рамках перехода на более высокую экономическую траекторию приводит только постоянное столкновение и поиск компромиссов между властью и ее контролерами-критиками.

«Для возникновения и расцвета свободы сильными должны быть и государство, и общество, — утверждают в своей книге «Узкий коридор» Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон, — сильное государство необходимо для того, чтобы сдерживать насилие, следить за исполнением законов и предоставлять общественные услуги, которые позволяют рядовым гражданам делать свободный жизненный выбор и добиваться своих целей. Узкий коридор, ведущий к свободе, зажат с одной стороны страхом перед деспотическим государством с его репрессиями и жестокостью, а, с другой — ужасом перед возникающим в отсутствие государства беззаконием. Именно этот узкий коридор — то место, где государство и общество уравновешивают друг друга»⁵⁴.

Аджемоглу и Робинсон называют это плодотворное соревнование «эффектом красной Королевы» (в «Алисе в Зазеркалье» королева объясняет: надо бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте), а положение, достигаемое в результате компромиссов, «Обузданным Левиафаном». Под эффектом Красной королевы подразумевается ситуация, когда приходится рваться вперед изо всех сил лишь для того, чтобы сохранить статус-кво, — именно так государство и общество должны бежать наперегонки, чтобы сохранить равновесие. В книге Кэрролла бег персонажей был абсолютно бессмысленным. Но совершенно не так обстоит дело в борьбе общества против Левиафана. Если общество отстает и бежит недостаточно проворно, ему не угнаться за растущей мощью государства и Обузданный Левиафан быстро превращается в Деспотического. Для сдерживания Левиафана необходимы состязательные усилия общества, и чем мощнее и дееспособнее Левиафан, тем более сильным и бдительным должно быть общество.

Для обуздания Левиафана у общества есть много разных способов. Это и каждодневная борьба за свои права через правовые процедуры, это общественный контроль за выборами, это дискуссии в СМИ, публичные мероприятия, журналистские и иные формы расследований, правозащитная деятельность, гражданский контроль за государственными органами (общественные советы и общественные наблюдательные комиссии), народные законодательные инициативы, общественные слушания, обязательные при принятии государственных решений, и многое другое. Главное, чтобы все эти механизмы были гражданам доступны. Обузданный Левиафан заинтересован в том, чтобы общество было активным, ему это выгодно. Сильному гражданскому обществу вполне можно делегировать часть государственных функций. Кроме того, оно в состоянии существенно снизить затраты на контроль за соблюдением законов. Если общество вовлечено в правотворческий процесс и не живет по принципу «принято — извольте исполнять», оно гораздо более законопослушно и само себя контролирует. Но как только общество начинает отставать в своем забеге с государством, Левиафан вырывается из узды и возникает угроза его трансформации в деспота. Да, конечно, постоянный общественный контроль государства — непростой навык. Он не возникает ниоткуда и не падает с неба. Гражданин с большой буквы — это не запись в паспорте. Это большая, сложная и ответственная работа каждого и непростой навык, когда ответственность за государственные неудачи не возлагается на кого-то, а берется людьми на себя. Поэтому переходные, неразвитые и незрелые общества всегда рискуют оказаться под властью авторитарных властителей. Они просто не умеют сопротивляться.

Сергей Гуриев и Дэниел Трейсман провели более тонкое исследование современных диктатур. Их книга называется «Диктаторы обмана. Новое лицо тирании в XXI веке» (Spin dictators. The changing face of tyranny in the 21st century). Я специально привожу ее английское название, потому что, с моей точки зрения, оно более точное — «Диктаторы манипуляций». Гуриев и Трейсман утверждают, что за последние полвека деспотические Левиафаны претерпели определенную трансформацию. В условиях целого ряда факторов, которые они назвали модернизационным коктейлем⁵⁵, была выявлена новая разновидность деспотических Левиафанов — Левиафан-манипулятор. Если раньше деспотические Левиафаны опирались в основном на страх репрессий, то теперь они держат общество в узде путем лжи и манипуляций, массово организуемых и распространяемых с помощью достижений научно-технического прогресса. Это подтверждается как средними цифрами результатов выборов, так и объемом репрессий. Именно поэтому при оценке путинского режима все время звучит: «Ну это все же еще не 37-ой год». А на самом деле уже очень даже 37-ой, просто Левиафан немного изменился. Для удержания власти у него появились новые механизмы. Более того, авторы уверены, что именно Путин создавал эталонную модель диктатуры обмана для других автократов.

Почему я об этом говорю? Потому что в условиях диктатуры обмана кратно возрастает значение гражданского общества в разоблачении лжи и манипуляций. И Левиафаны-манипуляторы очень этого боятся. Не случайно первыми жертвами современных авторитарных режимов становятся журналисты-расследователи, наблюдатели за выборами, электоральные статистики, правозащитники, антикоррупционные и просветительские организации. Потому что именно они, разоблачая манипуляции и ложь, являются гарантами Конституции Свободы⁵⁶.

Конституционное правосознание#

Конституция, содержащая в себе принципы и смыслы, не до конца понятые и не осмысленные обществом и политическими элитами, с большой степенью вероятности будет находиться в зоне риска смены политического режима и, быть может, даже формы правления. Развивая с этой точки зрения определение Гильермо О’Доннелла и Филлипа Шмиттера⁵⁷, утверждающих, что политический режим — это вся совокупность явных и неявных моделей, определяющих формы и каналы доступа к важнейшим управленческим позициям, следует добавить, что эти самые формы и каналы доступа всегда определяются целями и задачами политических элит, порожденными их сознанием.

Все страны, находящиеся в зоне риска возвратного авторитаризма, конструирующие имитационные политические режимы — это постсоциалистические страны, которые после крушения системы социализма вместе с бывшими республиками СССР попытались вступить на современный демократический путь развития. Они поменяли свои конституции, наполнив их современным гуманистическим содержанием и демократическими принципами устройства государства. Многие из них присоединились к Европейской Конвенции «О защите прав человека и основных свобод» и начали адаптировать свои правовые системы к их новому состоянию. Однако одно дело одномоментно вписать все эти сложнейшие политико-правовые ценностные категории в юридические акты пусть даже самой высокой силы⁵⁸. Совсем другое — воспринять эти ценности, пропустить через свое сознание и взять на вооружение в повседневной жизни, доведя такую ситуацию до каждого рядового исполнителя. То есть сформировать специальное правосознание, основанное на ценностях, которые не могли сформироваться в условиях прежней правовой системы.

Неоднородное в конституционно-культурном плане общество, люди, не имеющие достаточного уровня конституционного правосознания, создают негативные предпосылки для реализации конституции на всех уровнях — от учредителя, законодателя и правоприменителя до простых граждан. Неприятие конституции и её ценностей может формировать конституционную контркультуру или антикультуру — нигилистическое отношение к конституции, её ценностям и институтам. Поэтому одна из важнейших задач в создании благоприятных условий для реализации Конституции Свободы — это воспитание не просто конституционной культуры, но конституционного патриотизма. Конституционный патриотизм — это патриотизм, основанный на конституции, любовь, гордость и уважение к конституции, особая форма идентичности, основанная на конституции и провозглашённых ею конституционных ценностях, готовность граждан идентифицировать себя с конституционным строем и с конституционными принципами. И, думается, что это оптимальная из всех известных форм патриотизма.

Решается эта задача демократическим образованием. Говорят, что варварство лечится образованием и культурой. Это так. 30 лет для искоренения «варварства» в такой большой стране, как Россия, явно недостаточно. Но задача решаема, если она становится одной из политических целей.

Николай Васильевич Витрук был избран судьей Конституционного Суда РФ 30 октября 1991 года на V Съезде народных депутатов РСФСР. На первом заседании Конституционного Суда он был избран заместителем его председателя. См.: Витрук Н. В. Верность Конституции. 2-е изд. М.: РГУП, 2016. С. 148. URL: https://tinyurl.com/2bh8qa56. ↩︎
Термин «неправо» означает явления, противоречащие сущности права, а именно: произвол, неравенство, нарушение принципа формального равенства и правовой свободы. Это действия, не являющиеся правовыми, даже если они облечены в форму закона, так как право — это только то, что обеспечивает всеобщую справедливость и свободу. См.: Нерсесянц В. С. Философия права: либертарно-юридическая концепция // Вопросы философии. 2002. № 3. ↩︎
Краснов М. А. Персоналистский режим в России: опыт институционального анализа. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2006. URL: https://tinyurl.com/26zbb83q. ↩︎
См.: Duverger M. Les constitutions de la France. P., 1943, 7 éd. P., 1961; Les partis politiques. P., 1951, 5 éd. P., 1964; (Дюверже М. Политические партии / Пер. с франц. М.: Академический проект, 2000); Démain, la République… P., 1958; Les méthodes de la science politique. P., 1959; De la dictature. P., 1961; La Sixième République et le régime présidentiel. P., 1961; Introduction à la politique. P., 1964; Les méthodes des sciences sociales. 3 éd. P., 1964; La sociologie politique. P., 1966, 3 éd. P., 1968; La démocratie sans le peuple. P., 1967. ↩︎
См.: Лукьянова Е., Порошин Е. Выборы строгого режима; Краснов М. А., Шаблинский И. Г. Российская система власти: треугольник с одним углом. ↩︎
См. подробнее: Нисневич Ю. Авторитаризм ХХI века: анализ в институционально-целевой парадигме // Мировая экономика и международные отношения. 2021. Т. 65. № 8. С. 109–119, 111. URL: https://tinyurl.com/2xp6aszs. ↩︎
См.: Шульман Е. Царство политической имитации // Ведомости. 15.08.2014. URL: https://tinyurl.com/2dnz3nt6; Гибка, как гусеница, гибридная Россия // Росбалт. 02.01.2017. URL: https://tinyurl.com/29xzw5lu; Голосов Г. Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе. М.: Рутения, 2024. С. 3. ↩︎
Гибка, как гусеница, гибридная Россия. ↩︎
Цит. по: Гуриев С., Трейсман Д. Диктаторы обмана: Новое лицо тирании в XXI веке. С. 233–235. ↩︎
См.: Ворожейкина Т. Авторитарные режимы ХХ века и современная Россия: сходства и отличия // Вестник общественного мнения. 2009. № 4. С. 58. ↩︎
Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества / Пер. с англ. Д. Уэланера, М. Маркова, Д. Раскова, А. Расковой. М.: Изд. Института Гайдара, 2011; Никитинский Л. «Понятия». Краткий курс неправа для будущих социологов и юристов. Изд. 1-е. М.: ООО «Новые продажи», 2025. С. 56–57. ↩︎
Никитинский Л. «Понятия». Краткий курс неправа для будущих социологов и юристов. С. 49. ↩︎
Бачинин В. «Неправо» (негативное право) как категория и социальная реалия // Государство и право. 2001. № 5. ↩︎
Шайо А., Уитц Р. Конституция свободы: введение в юридический конституционализм. ↩︎
Шайо А. Самоограничение власти (краткий курс конституционализма). М.: Юристъ. 2001. С. 64–65. ↩︎
Гельман В. Авторитарная Россия: бегство от свободы, или почему у нас не приживается демократия. М.: Говард Рорк, 2021. С. 25. ↩︎
Гельман В. Авторитарная Россия: бегство от свободы, или почему у нас не приживается демократия. С. 33. ↩︎
Опрокидывающие выборы (stunning elections) — один из редких мирных сценариев демократизации авторитарных режимов через частично свободные выборы, на которых оппозиция либо побеждает, либо формирует большинство в парламенте и начинает значимо влиять на процесс принятия решений. Опрокидывающими выборами называют также такие выборы, когда оппозиция получила больше голосов, чем все рассчитывали. ↩︎
Медведев Ю. С. Зачем автократам выборы? Политическая наука о роли выборов при авторитаризме. С. 193. ↩︎
Бузин А. «Почему я не выступил на круглом столе ЦИК?». Здесь в обоснование бесполезности профессиональных дебатов в ЦИК юрист Андрей Бузин цитирует политолога Александра Кынева. ↩︎
Комин М. Можно и опрокинуться. Любой электоральный цикл может стать последним для авторитарного режима. Политическая наука объясняет, как это работает // Новая газета. № 87. 10.08.2016. ↩︎
Лукьянова Е., Порошин Е. Выборы строгого режима. С. 368–380. ↩︎
Allen C. K. Law in the Mokins. Oxford, 1958. P. 606. ↩︎
Innes A. The political economy of state capture in central Europe // Journal of Common Market Studies. 2013. № 52 (1). Р. 2. URL: https://tinyurl.com/2y4ozrnz. ↩︎
Лукьянова Е. А., Шаблинский И. Г. Авторитаризм и демократия. 2-е изд. М., Челябинск: Социум, 2020. URL: https://tinyurl.com/2c25lkh6. ↩︎
Как Госдума стала «взбесившимся принтером»: итоги работы шестого созыва // Капитал страны. URL: https://tinyurl.com/2yneo6on. ↩︎
Государственная Дума РФ: можно ли отправить Парламент на Луну? Стенограмма дискуссии, состоявшейся в рамках третьего цикла образовательного проекта «Гражданин Политолог» с участием старшего преподавателя НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге Михаила Турченко, доцента НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге Алексея Гилёва. Модератор дискуссии Дмитрий Травин, научный руководитель Центра Исследований Модернизации ЕУ СПб. URL: https://tinyurl.com/26qne4ax. ↩︎
См.: Tiwari Sh. The Role of the Judiciary in Upholding Democratic Principles // International Journal of Law Management & Humanities. Vol. 7. Iss. 6. P. 539. URL: https://tinyurl.com/28hgxmd7; Абросимова Е. Б. Судебная власть в Российской Федерации: система и принципы. М.: Ин-т права и публичной политики, 2002. URL: https://tinyurl.com/2487jbjf; Есева Е. Ю. Свобода судебной власти в современной России // Право и политика. 2013. № 5 (161). С. 661–666. URL: https://nbpublish.com/library_get_pdf.php?id=24282. ↩︎
Независимость судей и судебной власти под угрозой. URL: https://tinyurl.com/2ctsxm8g. ↩︎
См., например: Гордиенко И. «Я федеральный судья, а не продавщица». Это стало практикой: судьи обязаны отчитываться перед начальством, рассматривая дела госслужащих. URL: https://tinyurl.com/2346l3rj. ↩︎
URL: https://alrf.ru/news/sotsiologi-issleduyut-uroven-doveriya-k-sudebnoy-sisteme/. ↩︎
См. материалы Института проблем правоприменения при Европейском университете СПб: https://enforce.spb.ru/site_content/tag/92.html. ↩︎
Колесников А. В. Ни Конституции, ни севрюжины. URL: https://tinyurl.com/24qk4j28. ↩︎
Бусыгина И. М. Федерализм против демократизации // Полит.ру. 05.12.2025. URL: https://tinyurl.com/25x8dp7p. ↩︎
Медушевский А. Модель для сборки: российский федерализм XX — начала XXI века в поисках идентичности. Часть 1 // Сравнительное конституционное обозрение. 2017. № 2 (117). С. 15. ↩︎
См., например: Краснов М. Федерация vs Империя, или Как выпрыгнуть из «колеи» // Сравнительное конституционное обозрение. 2023. № 1 (152). С. 48–71; Герасимов И., Могильнер М., Глебов С. Новая имперская история Северной Евразии. Часть 1: Конкурирующие проекты самоорганизации: VII–XVII вв. / Под ред. И. Герасимова. Казань: Ab Imperio, 2017.; Beaud O. Federation and empire: About a conceptual distinction of political forms // International Journal of Constitutional Law. October, 2018. Vol. 16, Issue 4. P. 1199–1206. URL: https://academic.oup.com/icon/article/16/4/1199/5297612; Gravier M. Empire vs federation: Which path for Europe? // Journal of Political Power. November, 2011. № 4 (3). P. 413–431. URL: https://tinyurl.com/2cg4d63t; Pagden A. From Empire to Federation De império a federação // Ler Historia. 83-2023. P. 9–18. URL: https://journals.openedition.org/lerhistoria/12683?lang=en; Clare G. The Soviet Union: Federation or Empire? // Europe-Asia Studies. 2014. № 66 (8). P. 1377–1378 и многие другие. ↩︎
Бусыгина И. Россия на постсоветском пространстве: попытка сохранить имперский проект. ↩︎
Закон дает нам свободу. Интервью с Джозефом Вейлером // Rīgas Laiks. Русское издание. Лето, 2019. С. 29. ↩︎
Бусыгина И. М. Федерализм против демократизации. ↩︎
См.: Троицкая А., Храмова Т. Основы основ: экспрессивный и функциональный потенциал конституционных устремлений // Сравнительное конституционное обозрение. 2018. № 1 (122). С. 54–79. URL: https://tinyurl.com/2yejjz93; Храмова Т. Австралия: Конституция без прав и права вне Конституции // Сравнительное конституционное обозрение. 2016. № 4 (113). С. 14–28. URL: https://tinyurl.com/2azlaglj. ↩︎
См., например: Stremler M. The Constitution as an Objective Order of Values: The Interpretation of the Basic Law by the German Federal Constitutional Court // Kutafin University Law Review. 2017. Vol. 4. No. 2. P. 498–526; Fleming J. E. Fidelity, Change, and the Good Constitution // American Journal of Comparative Law. 2014. Vol. 62. No. 3. P. 515–546; Post R. C. Foreword: Fashioning the Legal Constitution: Culture, Courts, and Law // Harvard Law Review. 2003. Vol. 117. No. 1; Tushnet M. How Do Constitutions Constitute Constitutional Identity // International Journal of Constitutional Law. 2010. Vol. 8. No. 3. ↩︎
См.: Медушевский А. Н. Теория конституционных циклов. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2005; Медушевский А. Конституционная ретрадиционализация в Восточной Европе и России // Сравнительное конституционное обозрение. 2018. № 1 (122). С. 13–32. ↩︎
Витрук Н. В. Верность Конституции. М.: Российская академия правосудия, 2008. С. 85. ↩︎
Троицкая А., Храмова Т. Основы основ: экспрессивный и функциональный потенциал конституционных устремлений // Сравнительное конституционное обозрение. 2018. № 1 (122). С. 35. URL: https://tinyurl.com/2yejjz93. ↩︎
См.: Лукьянова Е., Шаблинский И., Пастухов В. Экспертный доклад «О состоянии конституционного строя России», написанный в 2015 // Конституционные риски — 2. Москва-Челябинск, Социум. 2022. С. 14–52. URL: https://freeuniversity.press/books/kr2/kr2-02/. ↩︎
Шайо А., Уитц Р. Конституция свободы: введение в юридический конституционализм. С. 403. ↩︎
«Вы гарант Конституции. Но мы как бы помогаем…», о чем говорят мужчины: президент и председатель КС // Новая газета. 13.12.2025. URL: https://tinyurl.com/22j2zqwg. ↩︎
Лукьянова Е. А. Конституция в судебном переплете или печальная повесть о вкладе гоголевских персонажей в развитие правового государства в России // Законодательство. 2000. № 12. С. 47–58. ↩︎
Комментарий к Федеральному конституционному закону «О Конституционном Суде Российской Федерации» / Под ред. Г. А. Гаджиева. М.: Норма, ИНФРА-М, 2012. С. 80. ↩︎
Краснов М. А. Толкования Конституции как ее фактические поправки // Сравнительное конституционное обозрение. 2016. № 1 (110). С. 70. URL: https://tinyurl.com/27pzu9ag. ↩︎
Отказное определение с позитивным содержанием — это решение КС РФ, которое содержит правовую позицию по существу поставленного вопроса, то есть Суд не просто «отклоняет», а дает разъяснение. Термин «отказное определение с позитивным содержанием» в строгом смысле не совсем корректен, так как позитивное определение уже содержит правовую позицию по сути обращения, в то время как «отказное» означает, что дело не было рассмотрено по существу, но КС РФ может вынести определение с позицией, не доходя до полноценного постановления. Например, в 2021 году КС РФ принял 9 таких определений. ↩︎
См.: Лазарев Л. В. Указ. соч. С. 9; Федеральный конституционный закон «О Конституционном Суде Российской Федерации»: Комментарий. С. 229. ↩︎
См.: Определение Конституционного Суда от 07 октября 1997 г. «О разъяснении Постановления Конституционного Суда Российской Федерации по делу о проверке конституционности ст. 418 УПК РСФСР в связи с запросом Каратузского районного суда Красноярского края» // СЗ РФ. 1997. № 42. Ст. 4900. ↩︎
Аджемоглу Д., Робинсон Д. Узкий коридор. М.: АСТ, 2021. С. 13, 70. ↩︎
Модернизационный коктейль: переход от индустриального общества к постиндустриальному; экономическая и информационная глобализация; распространение мирового либерального порядка. Гуриев С., Трейсман Д. Диктаторы обмана. Новое лицо тирании в XXI веке. С. 337–340. ↩︎
Панфилова Е. Реквием по порядочности. Если чиновники отменяют для общества контроль над собой, значит, общества для чиновников больше не существует // Новая газета. 25.12.2025. URL: https://tinyurl.com/23awl7cu. ↩︎
O’Donnell G., Schmitter Ph. C. Transitions From Authoritarian Rule: Tentative Conclusions About Uncertain Democracies. Baltimore, 1986. ↩︎
См., например: Крусс В. И. Нормативность конституционных ценностей // Конституционные ценности: содержание и проблемы реализации. Материалы Международной научно-теоретической конференции 4–6 декабря 2008. В 2-х т. / Под ред. Н. В. Витрука и Л. А. Нудненко. Т. 1. М.: Российская академия правосудия, 2010. С. 31–41. ↩︎