Эпилог. Реалистическая теория демократии под знаком третьей волны демократизации#
Эпилог. Реалистическая теория демократии под знаком третьей волны демократизации#
То, чему мы, вероятно, свидетели, — не просто конец холодной войны или очередного периода послевоенной истории, но конец истории как таковой, завершение идеологической эволюции человечества и универсализация западной либеральной демократии как окончательной формы правления.
Фрэнсис Фукуяма. Конец истории? (1989)
С созданием Советского Союза (1922), несущим каркасом которого была марксистско-ленинская идеология, в коммунистический союз господства (Herrschaftsverband) были после тяжелых боев с Красной армией включены также и просуществовавшие недолгое время в качестве независимых государств Армения, Азербайджан и Грузия — вначале как Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (включавшая Абхазию), затем как отдельные советские республики (с 1936 года). И вот спустя примерно 66 лет после оформления рождения СССР по нормам государственного права политическую актуальность вновь обрел конфликт, тлевший в этом регионе на протяжении уже более чем полутора веков. Желая воспользоваться осторожными шагами к политической открытости и новыми политическими свободами, вытекавшими из программы реформ (гласность и перестройка) Михаила Сергеевича Горбачева (р. 1931) — воспитанника Андропова, в 54 года (11 марта 1985 г.) назначенного генеральным секретарем всемогущей КПСС, в первые недели февраля 1988 года в Нагорном Карабахе, который был населен преимущественно армянами-христианами, однако формально относился к тюркско-мусульманской Азербайджанской ССР, свыше 100 тысяч человек собрались на демонстрации с требованием присоединить их регион к «родине», то есть Армянской ССР. Протест в итоге охватил и армянскую столицу Ереван, где на улицы также вышли сотни тысяч. 27 февраля 1988 года одна из бакинских радиостанций распространила сообщение о якобы произошедшем в Агдаме убийстве двух азербайджанских подростков, что, казалось, подтвердило рассказы беженцев-азербайджанцев о накале антиазербайджанских настроений в Ереване и Степанакерте. Тогда в промышленном городе Сумгаите, что в 35 километрах северо-западнее Баку, произошел настоящий погром, направленный против местного армянского меньшинства: при невмешательстве советских сил безопасности разъяренная толпа два дня подряд врывалась в армянские магазины, культурные учреждения, школы и квартиры, грабила и громила их, избиениям и изнасилованиям подверглись сотни армянок, а 26 армянских жителей, по официальным данным, были убиты (при шести погибших среди азербайджанцев).
Карта 12. Три южнокавказские советские республики до распада СССР (1988–1991)
Одновременно в расположенных более чем за 3000 километров к северу от Еревана и Баку балтийских советских республиках Литве, Латвии и Эстонии уже на протяжении месяцев шли организованные сотнями активистов протесты и мероприятия в память о периоде государственной независимости, продолжавшемся свыше двух десятилетий после конца Первой мировой войны, о советской оккупации (как следствии пакта Молотова—Риббентропа от 23 августа 1939 года) и массовых депортациях советского времени, когда сотни тысяч балтийцев были вывезены в Сибирь (прежде всего в ходе принудительной коллективизации 1944–1949 годов). Мероприятия ширились, собирая тысячи и десятки тысяч участников, превращаясь в массовые демонстрации, причем советские власти, действуя в духе политики реформ Горбачева, смотрели на них сквозь пальцы, равно как и на формирование национальных движений в облике общественных организаций. Эти последние (литовский «Саюдис», Народные фронты Эстонии и Латвии) не только добились успеха в признании литовского, латвийского и эстонского языков в качестве второго официального и легализации важных национальных символов, но и привлекли в свои ряды многих членов и функционеров КПСС из числа местных уроженцев. Всего через несколько недель, 24 апреля 1988 года, забастовали сотрудники государственных транспортных предприятий в Быдгоще на севере Польши, а спустя еще два дня — работники сталелитейного завода в Нова-Гуте восточнее Кракова, что вызвало волну несанкционированных стачек и захватов предприятий по всей стране. Здесь протест был связан прежде всего с катастрофическим положением в экономике и существенным ростом потребительских цен (в среднем на 60 процентов).
Карта 13. Демонстрации, забастовки и жестокие репрессии в трех прибалтийских советских республиках и в социалистической Польше до распада СССР (1988–1991)
С наступлением лета мирные протесты на улицах и площадях столиц Советской Прибалтики продолжили набирать массовость (например, 9 июля в Вильнюсе насчитывалось 100 тысяч участников, а 17 июля в Таллинне — 150 тысяч), а в Закавказье еще больше обострялась этническая напряженность. Сумгаитский погром актуализировал коллективную травму армян, связанную с геноцидом армянского населения националистами-младотюрками, жертвами которого стало до 1,5 миллиона человек (1915–1917). Ответом на него стали не только массовые манифестации (например, митинг 24 апреля в Ереване с 800 тысячами участников) и первые волны беженцев из двух этих советских республик: начались захваты зданий и вооруженные столкновения на улицах, с которыми советская власть, все более ненавидимая обеими сторонами и действовавшая нерешительно, несмотря на отправку в регион армии и внутренних войск Министерства внутренних дел, по-видимому, уже была неспособна справиться. В Польше, напротив, после повторной вспышки массовых забастовок в августе 1988 года произошел ошеломительный поворот: коммунистическое руководство погрязшей в долгах страны не прибегло опять к стратегии декабря 1981 года с введением военного положения, не ответило на сопротивление рабочих насилием, репрессиями и ограничениями, а предложило неформальным лидерам запрещенного в 1982 году профсоюза «Солидарность» во главе с Лехом Валенсой (р. 1943) завершить стачки и начать официальные переговоры. В условиях все более обострявшегося экономического кризиса и молчаливого согласия державы-гегемона СССР (отказ от «доктрины Брежнева») эти переговоры действительно состоялись, что для социалистического лагеря с неприкосновенной и неограниченной до того момента властной монополией коммунистических партий означало совершенно новое явление, можно сказать, политическую сенсацию. Переговоры между представителями коммунистического правительства и некоммунистической оппозиции, проходившие в период с 6 февраля по 5 апреля 1989 года в ныне легендарном формате «Круглого стола» во Дворце наместника в Варшаве, не только привели к разрешению деятельности движения «Солидарность», но и (как в то же время в коммунистической Венгрии) вылились в далекоидущие экономические, политические и институциональные реформы, включая договоренность о скором проведении ограниченно свободных выборов в Национальное собрание Польши.
В то время как в Китайской Народной Республике, также руководимой коммунистами, студенческие мероприятия в память скончавшегося 15 апреля 1989 года Ху Яобана (1915–1989), либерального бывшего генерального секретаря Коммунистической партии Китая (КПК), разрастались в повсеместные массовые демонстрации с многими миллионами участников, в летнем номере довольно малозначительного неоконсервативного специализированного журнала «Нэшнл интерест» (The National Interest) была опубликована статья 36-летнего Фрэнсиса Фукуямы (р. 1952), исследователя коммунизма и аналитика близкой к Пентагону корпорации RAND. Провокационные тезисы о якобы наступающем «конце истории» произвели эффект разорвавшейся бомбы в мире западных массмедиа и мгновенно сделали молодого американского политолога знаменитостью. Если общественность и элиты как Востока, так и Запада, несмотря на гласность, перестройку, «Круглый стол» в Польше и открытие Венгрией границы с Австрией, на тот момент исходили из предпосылки, что железный занавес просуществует еще десятилетия, то Фукуяма, переосмысляя исторический детерминизм Маркса и Гегеля, прогнозировал не только конец «холодной войны» и упадок коммунизма во всем мире, но и окончательную победу политического и экономического либерализма — необратимый триумф свободы, благосостояния, прав человека и демократии, который, по меньшей мере, в идеологическом отношении приведет человечество к финальной точке истории, обозначившейся уже в ходе внезапного распространения демократических форм правления и капиталистической рыночной экономики после окончания Первой мировой войны. В будущем неоднозначным тезисам Фукуямы предстояло резко расколоть демократический дискурс на усердных сторонников либеральной миссии и ее решительных критиков. Однако тогда они предстали настолько же ярким воплощением безусловного оптимизма, той просто безграничной эйфории, которая охватила не только Соединенные Штаты с их союзниками, но и сами общества стран Восточной и Центральной Европы в последующие месяцы 1989 года, названного впоследствии «годом чудес» (annus mirabilis). Ведь если государственное и партийное руководство Китая, выведя в ночь с 3 на 4 июня на площадь Тяньаньмэнь («Врата небесного спокойствия») армию и танки, насильственно подавило общенациональное протестное движение и отложило отмену социалистической плановой экономики еще на четыре года, то в странах Центральной и Восточной Европы дислоцированные здесь советские войска и солдаты национальных народных армий (за исключением Румынии) остались в своих казармах. И вот спустя всего один день после бойни на площади Тяньаньмэнь польская «Солидарность» одержала подавляющую и, главное, никем не оспариваемую победу на выборах, позволившую ей двумя месяцами позднее даже добиться того, что впервые с конца Второй мировой войны польское правительство возглавил не коммунист — Тадеуш Мазовецкий (1927–2013). Одновременно десятки тысяч граждан ГДР либо искали убежища в посольствах ФРГ в Варшаве, Праге и Будапеште или даже бежали на Запад через венгерскую границу, либо принимали участие в непрекращающихся и постоянно разраставшихся массовых демонстрациях в крупных восточногерманских городах, результатом которых стал как вынужденный уход в отставку руководителя ГДР Эриха Хонеккера (1912–1994) 18 октября, так и исполненное символического смысла открытие внутригерманской границы («падение Стены») 9 ноября 1989 года. Либерализация коммунистического режима продвигалась как в Польше, так и в Венгрии, где процесс начался уже в 1988 году с переходом власти в местной компартии от Яноша Кадара (1912–1989) к Карою Гросу (1930–1996). Наконец, под давлением улицы рухнули также системы коммунистического правления в Болгарии (10 ноября), в Чехословакии (бархатная революция с 17 ноября) и в Румынии (22 декабря 1989 года).
Для Советского Союза зачином бурных месяцев осени и зимы «года чудес» стали не только первые декларации о независимости, принятые отдельными республиками, и организованная национальными движениями Прибалтики живая цепь длиной около 600 километров из примерно 1,8 миллиона человек, соединившая три балтийских столицы Вильнюс, Ригу и Таллинн, но и дальнейшее обострение этнической напряженности в Закавказье: разразились территориальные конфликты Грузии с Абхазией (начиная с июля) и Южной Осетией (с ноября 1989 года), в Нагорном Карабахе было объявлено военное положение, и советские войска вошли в Баку (в январе 1990 года). В последующие два года вследствие катастрофической ситуации с экономикой и снабжением населения, продолжающегося усиления оппозиционных национальных движений внутри страны и все большей утраты легитимности центральной коммунистической властью эта двойная спираль эскалации в конечном итоге охватила всю территорию полиэтнической советской империи, словно пожар, воспламенивший все общество, и после неудачного августовского путча «ястребов»-консерваторов всё закончилось окончательным распадом бывшей мировой державы в декабре 1991 года, а также рядом горячих войн. Так, только силовые столкновения между армянами и азербайджанцами стоили жизни по меньшей мере 30 тысячам человек и привели к изгнанию еще около 800 тысяч из их родных мест.
В исследованиях по социальным и политическим наукам в качестве основной точки зрения на эпохальные перемены 1989–1991 годов утвердилась концепция Хантингтона (1984/1991): она толкует события в Центральной и Восточной Европе как составную часть очередной (третьей) большой волны демократизации, начало которой усматривается в трансформации режимов в Португалии, Греции и Испании (1974/1975) и в которую включаются (несмотря на отчасти значительный хронологический и географический разброс) также процессы демократизации в Юго-Восточной Азии и Латинской Америке, хотя до сих пор ведутся дискуссии, насколько уместно говорить уже о завершении этой третьей волны (например, с учетом тенденций авторитарного отката на постсоветском пространстве с середины 1990-х годов) или же о ее продолжении (например, ввиду «цветных революций» и «Арабской весны»). И все же в начале 1990-х годов наступление новой эры в бывших государствах Организации Варшавского договора, относимых к так называемому «второму миру», вызвало не только настоящую эйфорию по поводу кажущегося очевидным триумфа либеральных порядков правления и демократических революций в самих обществах Восточной Европы и у отмеченной доминированием Запада части мировой общественности, но и основательные пертурбации в научном сообществе по обе стороны Атлантики: во всех крупных университетах и исследовательских учреждениях стали появляться программы, проводиться конференции, выпускаться журналы и организовываться учебные курсы по исследованию поднявшейся мощной волны режимных переходов (транзитов) и трансформаций. При этом отправной точкой и центром кристаллизации новой области выступили наработки вашингтонских конференций Гильермо О’Доннелла и Филиппа Шмиттера, которые в начале 1980-х годов воспринимались еще как незначительный и недостойный серьезного внимания периферийный проект, и их исследование «Переход от авторитарного правления» (1986), а также уже несколько десятилетий весьма популярные в компаративной политологии концепции реалистической демократии, и прежде всего минималистско-процедурный вариант, сформировавшийся под влиянием Шумпетера, Липсета и Даля начиная с 1950-х годов в рамках второй основной линии эволюции. Именно эти концепции обеспечили американским и европейским ученым необходимую для совместных, транснациональных и кумулятивных исследований аналитическую ясность и точность, давая, с одной стороны, основу для однозначной верифицируемости и операционализируемости политических процессов и феноменов, а с другой — предлагая надежный конкретный критерий для различения и разграничения демократий и недемократий, позволяющий исследователям переходов и трансформаций прежде всего точно определять «точку отсечения» (cut-off point) авторитарных форм режима от демократических. Далее, редукция и концентрация на базовом наборе чисто технических процедур несут возможность не только всеобщего минимального консенсуса относительно уже существующих демократических систем правления, но и выполняют важную функцию межкультурного посредничества, позволяя «высвободить» демократию из идеологических окопов «холодной войны» и избавить ее от акцента на западных ценностях, так что эта модель политического устройства становится воспринимаемой и для других культурных кругов. Более того, перечень минимально необходимых и нормативно нейтральных критериев демонстрирует реализуемость и достижимость данного порядка правления в совершенно практическом смысле, так что молодым государствам, находящимся в переходном периоде, не приходится иметь дело с чрезмерным грузом нереалистичных ожиданий, что они за короткое время пройдут путь развития, который у западных обществ и цивилизаций занял десятилетия, если не века.
Рис. 68. Происхождение электоральных и полиархических определений демократии
Источник: автор.
В основе всех современных минималистско-процедурных моделей демократии 1980–1990-х годов, несмотря на их большое разнообразие и вариативность, лежат одни и те же базовые принципы, а именно что правящая власть определяется и легитимируется исключительно теми, кто находится в сфере влияния этой правящей власти и подчинен ей, при этом должен оставаться в силе принцип политического равенства и неизменно должна сохраняться возможность регулярной мирной смены власти и правительства вследствие политического соперничества с открытым исходом. Тем самым подразумевается, в свою очередь, что границы между правящими и управляемыми всегда остаются проницаемыми, а любые значимые правительственные посты занимаются лишь временно, на некоторый срок. При этом определения минималистско-процедурной демократии, особенно принадлежащие американским ученым (а вопреки всем глобализационным тенденциям США по-прежнему играют доминирующую роль в этом направлении политологических исследований), нередко включают в себя «следы» иных линий эволюции, то есть элементы системнотеоретического (структурно-функционального), макросоциологического и деятельностного подхода, и по своему концептуальному дизайну могут быть подразделены на два основных класса: электоральные демократии, в терминологическом плане отсылающие к «electoral democracies», с критикой которых выступила Терри Линн Карл (1986), и полиархические демократии, ориентированные терминологически на концепцию полиархии Роберта Даля (1971), но модифицирующие и развивающие данную им дефиницию.
1. Электоральные демократии#
Демократия — это система, при которой партии проигрывают выборы.
Адам Пшеворский. Демократия и рынок (1991)
Первые определения электоральных демократий появились в начале 1980-х годов в следующем контексте: после успешного государственного переворота в центральноамериканском Никарагуа, где левоориентированные сандинисты (Сандинистский фронт национального освобождения / Frente Sandinista de Liberación Nacional — FSLN) в июле 1979 года свергли многолетнего диктатора Анастасио Сомосу, организованные левыми силами восстания вспыхнули также в соседних Сальвадоре и Гватемале, поставив лишь недавно вступивших в должность членов администрации президента Рейгана перед политической дилеммой. Еще не переработанная населением и политическими функциональными элитами травма позорного поражения во Вьетнаме (1964–1975), приведшая к гибели более чем 60 тысяч американских солдат, делала вооруженную интервенцию в регионе опасной игрой ва-банк — но не менее рискованным было военное бездействие в условиях, когда Соединенным Штатам грозила коммунистическая цепная реакция прямо «за порогом собственного дома», в странах, в которых находящаяся на содержании у СССР Куба уже свыше двух десятилетий поддерживала союзные ей марксистские партизанские движения. И тогда группа советников по внешней политике, возглавляемая неоконсервативной политологом и послом США в ООН Джин Д. Киркпатрик (1926–2006), предложила в качестве выхода из этого стратегического тупика представить центрально- и южноамериканские военные режимы как оплот демократии, чтобы затем включить в повестку вопрос оказания им поддержки в борьбе с коммунистической угрозой. Такая политически обусловленная дефиниция демократии, нацеленная на сведение и без того редукционистского подхода Йозефа Шумпетера и Роберта Даля к максимальному минимуму, должна была обеспечить новым авторитарным союзникам США солидную базу легитимации в глазах как собственного населения, так и американского общества. Так, уже само проведение выборов с последующим назначением гражданского правительства, как это имело место, например, в Сальвадоре, Гватемале и Гондурасе, — невзирая на сохраняющееся властное доминирование военных с их репрессивным аппаратом — провозглашалось успешным переходом к демократии. Подобный прием был охотно подхвачен учреждениями и аналитическими центрами, прежде всего близкими к правительству США, однако одновременно спровоцировал бурное сопротивление как со стороны депутатов конгресса от Демократической партии, так и в кругах американских политологов.
Однако концепции электоральной демократии, набиравшие популярность в том числе на фоне парадигмы рыночного либерализма с ее представлением о компактном и дерегулированном государстве, в своем суровом минимализме не только концентрировались в политическом плане исключительно на конституции и организации доступа к государственной и правительственной власти, но и прямо выносили за пределы дефиниции любые неполитические аспекты (культурного, общественного или социально-экономического характера). В то время как наиболее радикальные представители этой школы, например, Киркпатрик и ее последователи, полагают проведение регулярных равных выборов с определением итогов по принципу большинства («один человек — один голос» / one person, one vote) достаточным критерием для квалификации некоторого режима как демократии, большинство исследователей стремятся более детально описать периодически проводимую избирательную процедуру, как правило, заложив в это описание также требование неограниченной и свободной политической конкуренции. Сюда относится, во-первых, гарантированная открытость выборов, заключающаяся в реально имеющемся выборе между не менее чем двумя кандидатами или партиями, так что исход электоральной процедуры не предопределен и неизвестен. Вторая характеристика — это гарантия свободного осуществления активного и пассивного избирательного права, что означает, что ни государственные, ни частные акторы не препятствуют избирателям и кандидатам участвовать в выборах под угрозой физических и (или) психических санкций (насилия) либо с применением таковых, не осложняют им участие, создавая излишние логистические препятствия или вводя законодательные ограничения, и не оказывают манипулирующего влияния путем использования средств массовой информации и государственных учреждений (школ, органов администрации, армии и др.). И, наконец, предполагается обеспеченность честной политической предвыборной борьбы наряду с честным и прозрачным подсчетом поданных голосов, чтобы электоральные предпочтения, результаты выборов и распределение должностей по их итогам в основном совпадали и соответствовали друг другу. Честность выборов предполагает, кроме того, что инкумбенты не продлевают самовольно срок своего пребывания в должности, установленный до выборов, и не подвергаются угрозе произвольного досрочного смещения с того правящего поста, на который они были избраны. В редких случаях в дефиниции электоральной демократии включаются такие дополнительные критерии, как обязательно тайное голосование, обеспечение присутствия независимых и беспристрастных национальных и (или) международных наблюдателей на выборах или такой же независимой и беспристрастной избирательной комиссии. Другие теоретики особо требуют нейтральной и независимой от партийных предпочтений демаркации (нарезки) избирательных округов или беспрепятственного (а иногда также пропорционального) доступа всех значимых кандидатов к массмедиа. Полное без изъятий участие всего взрослого населения в этой равной, открытой, свободной и честной избирательной процедуре не является для подавляющего большинства «электоралистов» необходимым критерием полноценной демократии, а регулярно проходящие выборы, приводящие к смещению либо повторному назначению лиц, облеченных правительственной ответственностью, представляются им (в полном соответствии с заложенной Шумпетером традицией) единственным инструментом ограничения и контроля правительственной политики. Если такие ученые, как Юн Эльстер (1988) и Фрэнсис Фукуяма (1992), следуя за Максом Вебером и Гансом Кельзеном, еще стремились комбинировать свое понятие электоральной демократии с иными аспектами политики, влияющими на демократическое устройство (либерализм, конституционализм, правовое государство и т. д.), то продолжатели дела Киркпатрик совершенно сознательно придерживаются описанного чрезвычайно урезанного варианта минималистско-процедурной концепции демократии.
1.1. Адам Пшеворский#
При этом к наиболее влиятельным теоретикам электоральной демократии, без сомнения, относится родившийся в 1940 году в оккупированной Варшаве и в 1960-х годах эмигрировавший в США политолог Адам Пшеворский, который идет третьим путем между минималистским ригоризмом и концептуальным ассамбляжем. Так, уже в рамках проекта «Переход от авторитарного правления» О’Доннелла и Шмиттера (1986) Пшеворский предпринял первую попытку симбиоза теории рационального выбора Даунса с формирующимся направлением изучения режимных переходов. Спустя пять лет этот проект симбиоза получил развитие в книге «Демократия и рынок» (1991) — одном из фундаментальных трудов по транзитологии на данный момент, став в итоге комплексной моделью объяснения процессов экономических и политических трансформаций в Центрально-Восточной Европе и Латинской Америке. Здесь Пшеворский, отталкиваясь от Шумпетера (1942) и Липсета (1960), определяет демократию как систему, в которой реальные поражения крупных и значимых политических сил в ходе голосований и выборов являются само собой разумеющимся элементом политической рутины и повседневности. Эти поражения происходят действительно, то есть не разыгрываются на потребу собственному населению или мировой общественности; они обыденны и, следовательно, не становятся позорным пятном на общественной репутации проигравших. Результаты выборов в такой системе окончательны и неизменны, проигравшие на выборах безоговорочно признают победу соперников, а будущие обладатели правящих постов впоследствии не ограничивают тех, кто в этот раз оказался слабее, в возможностях политической активности. В такой электоральной оптике демократия представляет собой не что иное, как систему непрерывного управления конфликтами и постоянного состязания политических группировок за лидерство в определении ценностей, образов мира и интересов. Эта система дискуссии и конкуренции, пока всё происходит в институционализованных рамках и регулируется сводом правил, способна к саморегулированию, подобно свободному рынку, — с той особенностью, что содержательное и нормативное наполнение регулирующего механизма не является ни установленным изначально, ни данным навечно и неизменным: с появлением новых возможностей осуществления власти и властных конфигураций в действие вступают также новые законы и новые правила политической игры. Однако рациональные субъекты, как их представляет Пшеворский, не только взаимодействуют и конфликтуют в пределах временно установленных регуляторных рамок, но и, располагая также совершенно различными и обычно неравно распределенными ресурсами (финансы, средства мобилизации, опыт, престиж, идеологии), стремятся достигать своих политических целей оптимальным образом, как в классических моделях рационального выбора. При этом неопределенность и неуверенность, в отличие от своего наставника Даунса, Пшеворский считает не только условиями, в которых происходит демократическая процедура, но и ее регулярным продуктом и эффектом (outcome). Ведь результаты выборов, а равно политические повестки и решения, в отличие от ситуации в автократиях, не определяются и постулируются в начале политического процесса неким одним актором, но складываются в конце продолжительной, интенсивной и открытой дискуссии между многочисленными соперничающими и децентрализованными акторами: любая демократия начинает каждый новый политический процесс, не имея определенности и уверенности относительно его исхода. Соответственно, сложность и проблемность такой формы правления состоит в том, что все участвующие и причастные социальные группы должны признавать и принимать ее базовые принципы, причем не зная заранее, каков будет конечный политический продукт и окажутся ли они в итоге (временно) победившими или проигравшими. Как и для Йозефа Шумпетера, Макса Вебера и итальянских теоретиков элитизма, современная демократия для Адама Пшеворского — не рыночная площадь, где иррациональные массы или миллионы рациональных индивидов посредством интеллектуального дискурса и всеобщего взаимодействия приходят к обязательным для всех решениям, но политическое пространство, в котором доминируют рациональные социальные коллективы: партии, политические группировки и группы интересов. С помощью механизма разных санкций они дисциплинируют и «равняют строй» своих членов, а ими, в свою очередь, руководят, направляют и сплачивают их прошедшие отбор политические элиты. Поэтому периодически происходящий акт выборов с участием миллионов избирателей в глазах представителей второго поколения теории рационального выбора тоже является ни чем иным, как последним и окончательным решением электората-арбитра относительно политических вопросов, заранее уже обсужденных и согласованных в ходе демократического процесса руководящими фигурами различных вовлеченных в него сил.
2. Полиархические демократии#
Концепции полиархической демократии составляют большинство среди современных минималистски-процедурных дефиниций и восходят, главным образом, к модели полиархии, разработанной Робертом Далем в 1971 году. Автор сам модифицировал эту модель в работах «Дилеммы плюралистической демократии» (1982) и «Демократия и ее критики» (1989), не отходя при этом от ее основных сущностных положений о семи (в последней версии) институтах и двух теоретических измерениях демократизации («включенность и публичное оспаривание», или участие и конкуренция / participation and contestation). В содержательном плане дефиниционные критерии электоральной демократии могут расширяться за счет требования обеспечения полной политической включенности в форме всеобщего («включающего») активного и пассивного избирательного права, а также двух новых политических элементов: обязательного минимума определенных политических прав и принадлежащей избранным властям неограниченной монополии на правление (Regierungsmonopol).
2.1. Политические права#
Среди «полиархистов», разделяющих представления о триаде прав по Далю (1971/1982/1989), и перечне коллективных прав, отражающих либерализацию, по О’Доннеллу и Шмиттеру (1986), существует широкий консенсус относительно того, что демократическими могут быть названы лишь такие режимы, в которых всему взрослому населению гарантируется максимум свободы ассоциаций, собраний и печати, что подразумевает как свободу публично выражать свое мнение, так и наличие свободно доступного, неподцензурного и плюралистически организованного спектра альтернативных источников информации. При этом наряду с правовым закреплением этих трех основных свобод на постоянной основе первоочередную роль играет вопрос практической дееспособности оппозиционных и критически настроенных по отношению к правительству акторов: кроме установления прозрачных правовых критериев не должно быть несоразмерных препятствий для согласования собраний и демонстраций, регистрации политических объединений и партий, получения лицензий на издательскую деятельность, теле- и радиовещание. Оппозиционные политики, журналисты и прочие политические активисты не должны также подвергаться нападкам, воспрепятствованию деятельности, издевательствам, угрозам или запугиванию со стороны государственных и негосударственных субъектов. Недопустимы, в частности, не только применение излишней силы против мирных демонстрантов, необоснованные судебные процессы, произвольные аресты и физические нападения на отдельных лиц (уголовная ответственность за которые, как правило, не наступает), но и назначение больших денежных штрафов, лишение права на выезд из страны (заграничного паспорта), увольнение с государственной службы или отчисление из университета. Сути трех указанных основных свобод фундаментально противоречат также искусственное создание дефицита политически значимых коммуникационных ресурсов (например, доступа к теле- и радиостанциям, типографиям и сетям распространения) и искусственное ограничение функциональности сетей интернета и мобильной связи, а равно регулярный перенос политических митингов на городскую периферию или произвольное толкование и применение законов о клевете и кощунстве («оскорблении чувств верующих»).
2.2. Неограниченная монополия на правление#
Второй политический элемент не укладывается в процедурный минимум Даля, он был разработан в начале 1990-х годов такими транзитологами первой волны, как Терри Линн Карл (1990), Сэмюэлом Хантингтоном (1991) и Сэмюэлом Х. Валенсуэлой (1992), чтобы гарантировать соблюдение сути и действенность демократической процедуры. Если равные, свободные, честные и открытые выборы наряду с минимумом сопутствующих политических прав объявляются ключевым принципом демократии, то этим подразумевается не только требование, чтобы занятие любого значимого правительственного поста проходило по правилам политической конкуренции (за исключением назначения чиновников нижних уровней избранными представителями исполнительной власти), но и условие, чтобы передача всей правительственной власти осуществлялась прямо или косвенно исключительно посредством акта выборов. Этому дефиниционному критерию полиархической демократии не соответствуют марионеточные режимы, в которых избираемые должностные лица являются лишь декорацией, внешним фасадом фактического тела власти, а акты управления государством де-факто осуществляют (либо влияют на них) лица или группы, стоящие за избранными политическими субъектами. В латиноамериканском контексте это касается в первую очередь прежних открыто авторитарных военных режимов, в которых над переходными правительствами, сформированными по результатам свободных и честных выборов, нависает дамоклов меч — постоянная угроза насильственной интервенции или даже государственного переворота по воле могущественных генералов. Впрочем, в роли акторов и сил «с правом вето», по сути заменяющих правительство, могут выступать и другие структуры аппарата безопасности (полиция, секретная служба, национальная гвардия) или определенные общественные группы (представители церкви, землевладельцы, олигархи, криминальные банды), а также внешние акторы, располагающие собственными войсками на территории данного государства или снабжающие его жизненно важными ресурсами. При этом в полном соответствии с духом веберовского определения современного государства критерий неограниченной монополии на правление исключает также случаи, в которых отдельные сферы политики (экономическая, оборонная, церковная и т. д.) либо части государственной территории (области под контролем сепаратистов, районы проживания этнических меньшинств и т. п.) не подчинены исключительному праву избранных должностных лиц на регулирование и установление порядка.
Юрген Хабермас: Между либеральной, республиканской и делиберативной теориями демократии#
Если, по мнению Хантингтона (1991), дебаты между нормативными («рационалистическими, утопическими, идеалистическими» / «rationalistic, utopian, idealistic») и реалистическими («эмпирическими, дескриптивными, институциональными, процедурными» / «empirical, descriptive, institutional, and procedural») концепциями демократии уже в 1970-е годы завершились победой последних, то философ и основной представитель второго поколения так называемой Франкфуртской школы критической теории Юрген Хабермас (р. 1929) в середине 1990-х годов по-прежнему констатировал динамичное соперничество между двумя крупными течениями в теории демократии: ориентирующейся на Локка и Канта либеральной теоретической моделью (Denkmodell), как она представлена в работах Джона Ролза (1971/1993) и Рональда Дворкина (1977/1985), с одной стороны, и наследующей Аристотелю и Гегелю республиканской моделью в традиции коммунитаризма Бенджамина Барбера (1984) и Чарльза Тейлора (1989) — с другой. Либеральные модели, как правило, делают акцент на безусловном приоритете частных интересов индивидов и ответственной инициативы над государством с его бюрократическим управленческо-исполнительским аппаратом, вследствие чего в сущностное ядро определения демократии в этой теоретической школе входит обязательная защита и непрерывное обеспечение основных свобод всех индивидов в равной мере. Эта школа с ее фокусом на открытой конкуренции элит за полномочия административной власти и сведением политического к чисто процедурным и инструментальным способам нахождения общественного компромисса и формирования общественной воли (выборы, решения, принимаемые большинством, и т. д.) хотя и демонстрирует значительную близость к теории реалистической демократии, но одновременно имеет и серьезные расхождения: там, где либерализм требует сложно устроенного правового и конституционного государства или опирается на гипотезу универсальных принципов справедливости, он выходит за пределы зоны действия, которую очерчивают концепции реалистической демократии, а делая однобокий акцент на эквивалентности с капиталистической моделью экономики или привязке к ней — заметно сокращает и обедняет ее. Республиканские модели, как правило, подчеркивают безусловный примат общественного пространства и конституируемой на базе этического консенсуса самоорганизующейся общности (граждан), в которой прежде изолированные индивиды, подобно как у Руссо, выходят за рамки частных интересов и превращаются в солидарные элементы самоопределяющегося целого. Эта школа демократической мысли с ее выраженным идеализмом и высокими моральными требованиями находится в прямом антагонизме с теорией реалистической демократии. В свою очередь, собственная теория Хабермаса — теория делиберативной демократии — стремится к симбиозу нормативно «слишком слабой», по его мнению, либеральной теоретической модели и нормативно «слишком сильной» (в силу чрезмерных требований, предъявляемых к отдельному гражданину) модели республиканской демократии. Отмечая чрезвычайную важность «республиканского» процесса формирования общественного мнения и воли, он, однако, в то же время настаивает на обеспечении либеральных основных прав и динамическом скрещивании (Verschränkung) этического согласия с самим собой (Selbstverständigung) и целерационального поиска компромисса, или же надобщественных дискурсов справедливости и политического прагматизма. Ключевой момент его представления о делиберативной демократии заключается в процедурной институционализации этого коммуникативного скрещивания, с помощью которого не только можно получать честные и общепризнанные политические результаты, но и порождать фундаментальную политическую легитимность.
Рис. 69. Модель минимально-процедурной концепции демократии
Источник: Schmädeke (2011); модификация и доработка автора.
3. Режимы «серой зоны»#
Однако к новаторским достижениям Даля в работе «Полиархия: участие и оппозиция» (1971), которые невозможно переоценить, относится не только разработка самой знаменитой и часто цитируемой (наряду с шумпетеровской) теории реалистической демократии ХХ века, но и закладка аналитической основы будущих исследований по транзитологии, включая визуализацию различных траекторий транзита в координатной системе двух определенных им измерений полиархии (участие и конкуренция). Это позволило наконец понятийно и графически зафиксировать режимы, уже вышедшие из стадии автократии, но еще не достигшие в своем развитии уровня полноценной полиархии (конкурентные олигархии, инклюзивные автократии и пр.). Спустя примерно 15 лет О’Доннелл и Шмиттер в своих «Предварительных соображениях о неустойчивых демократиях» (1986) увязали эту модель с определенными политическими событиями (военными путчами, революциями, войнами) и конфигурациями акторов (союзами, переговорами, договоренностями) и также выделили некоторые промежуточные стадии (либеральная автократия, народная демократия, ограниченная политическая демократия / liberalized autocracy, popular democracy, limited political democracy). Когда впоследствии в начале 1990-х годов глобальная эйфория по поводу демократизации уступила место осознанию того, с какой неопределенностью и инерцией, как длительно происходят тяжелые процессы режимного перехода и избавления от вязкого и весьма устойчивого автократического наследия, исследователи отреагировали настоящим потоком теоретических концепций для описания таких полуоформленных и временно остановившихся в своем развитии переходных и трансформационных режимов. Эти концепции в подавляющем большинстве ориентировались на понятия минималистско-процедурного подхода и в традиции Даля и О’Доннелла / Шмиттера определяли анализируемые «незавершенные образования» через добавление к термину «демократия» специфических политических эпитетов («демократии с прилагательными» / «democracies with adjectives»). Нарастающей путанице и неупорядоченному сосуществованию сотен концепций, описывающих смешанные формы режимов, решили положить конец калифорнийский исследователь авторитаризма и Латинской Америки Дэвид Кольер (р. 1942) и его докторант Стивен Левицки (р. 1968). Они сформулировали ставшую весьма авторитетной модель «урезанных подтипов» (diminished subtypes): в ней полиархическая демократия принимается за неприкосновенный и фундаментальный концептуальный исходный пункт («корневой концепт» / root concept) и в то же время в аналитических целях расчленяется на пять своих основных элементов (конкуренция, выборы, избирательное право, основные свободы, монополия на правление). Контролируемое расчленение позволяет Кольеру и Левицкому (1996/1997) не только спроектировать одномерный четырехстадийный континуум (эта идея будет многократно заимствована) для унифицированного распределения политических режимов на шкале между недемократией и полной (то есть полиархической) демократией, но и свести многие сотни существующих смешанных форм к пяти основным (урезанным) демократическим подтипам. Признаки этих подтипов могут без особого труда и в любой комбинации сочетаться друг с другом и усиливать друг друга, причем отсутствие определенных дефиниционных элементов, как в подтипах A—C, неизбежно ведет к квалификации конкретного режима как недемократического.
На втором шаге разработанный аппарат позволил авторам надлежащим образом охарактеризовать, упорядочить и категоризовать все введенные к тому моменту в научный оборот описания «демократий с прилагательными».
Модель «урезанных подтипов» (diminished subtypes) Кольера и Левицки с опозданием в несколько лет была воспринята также немецкими учеными (Меркель, Пуле, Круассан и др.) и обрела большую популярность под термином «дефектная демократия» (defekte Demokratie).
Рис. 70. Одномерный континуум с пятью уменьшенными подтипами согласно Дэвиду Кольеру и Стивену Левицки
Источник: автор на основании Collier/Levitsky (1996).
К тому времени Стивен Левицки, занявший между тем должность профессора-ассистента в Гарвардском университете, и его коллега Лукан А. Уэй, изучая очевидный застой процессов режимного транзита и трансформации в государствах третьей волны демократизации, уже работали над альтернативной концепцией. В ней вводилось обозначение «гибридный режим» (hybrid regime) для совершенно самостоятельного типа режима sui generis (по Linz 1975) в обширной пограничной серой зоне между полноценными демократиями и полноценными автократиями. Новый термин призван был подчеркнуть, что такие политические режимы не находятся в процессе перехода, и констатировать их устойчивость и живучесть. При этом Левицки и Уэй (Levitsky/Way 2002), следуя за мейнстримом в теории демократии своего времени, тоже пользуются минималистско-процедурным определением демократии как надежной отправной точкой и ориентиром, поскольку каркас полиархической демократии и пять ее ядерных элементов распознаются также и в гибридных режимах. Эти элементы подвергаются настолько регулярному, настойчивому и глубокому «деструктивному воздействию», что квалифицировать такие режимы как демократии однозначно не приходится, — и одновременно демократические права, процедуры и институты остаются настолько важны и значимы для политической арены, что с точки зрения дефиниции их невозможно отнести и к автократиям. В случае описанного Левицким и Уэем соревновательного авторитаризма (competitive authoritarianism), этой часто встречающейся разновидности гибридных режимов, вследствие масштабных ограничений и репрессивных мер не только постоянно нарушается демократический баланс между правительством и оппозицией, но и существенно ограничивается равенство политических возможностей. В то же время оппозиционные силы по-прежнему представляют собой серьезного противника для правящих элит и, несмотря на все препоны со стороны государства, все еще способны одерживать верх в политической конкуренции и занимать политические посты.
Рис. 71. Модель уменьшенных подтипов, отраженная в литературе серой зоны середины 1990-х годов
Источник: Collier/Levitsky (1996, с. 23); с модификацией автора.
В то время как некоторые исследователи, например, коллектив под руководством А. Пшеворского (Пшеворский и др. 1996/2000) принципиально отвергают особую терминологию и классификацию для режимов «серой зоны» (урезанных, дефектных, гибридных), настаивая на сформулированной десятилетия назад дихотомии «демократия — недемократия», другие ученые критикуют описанные выше подходы за их «демократоцентричность», фиксацию на демократии, когда вслед за Фукуямой демократия провозглашается либо единственно возможной конечной точкой процессов транзита и трансформации (см., например, Каротерс 2002), либо вообще универсальным и обязательным легитимирующим понятием — в частности, если используются такие сочетания, как «управляемая демократия» или «защищенная демократия», позволяющие оправдывать очевидно автократические практики властвования. Поэтому некоторые из этих критиков предпочитают заниматься категоризацией подтипов не демократии, а как раз автократии. Так, например, Хуан Линц и Альфред Степан (1996), опираясь на свои исследования авторитаризма 1970-х годов, выделяют четыре формы проявления автократии (авторитаризм, тоталитаризм, посттоталитаризм, султанизм), которые различаются по четырем основным критериям (степень плюрализма, идеологизации, мобилизации, структура руководства) и определяющим образом влияют на последующее протекание смены режима, если она происходит.
4. Измерение уровня демократии#
В своей концепции полиархии (1971) Роберт Даль уже осуществил симбиоз и слияние элементов и переменных теорий реалистической демократии и повестки бихевиоралистских исследований, что выразилось, в частности, в операционализации восьми институциональных гарантий. Вместе с классическими сравнительными межстрановыми исследованиями Сеймура Липсета (1959) и Данкварта А. Растоу (1967) его подход лег в основу такого направления, как измерение уровня демократии в странах мира, которое, начиная с 1970–1980-х годов, становилось все более профессиональным и масштабным и, наконец, достигло своего расцвета на фоне переломных событий в Центральной и Восточной Европе. Здесь, как и при изучении режимов «серой зоны», подавляющее большинство ученых также придерживалось минималистско-процедурных дефиниций, которые опирались на концепцию полиархической демократии, взятую в редуцированном (Vanhanen 1984/1990), неизменном (Arat 1991), модифицированном (Jaggers/Gurr 1995) или расширенном виде («Фридом Хаус» начиная с 1973 года). Впрочем, это не мешало исследователям применять для оценки выполнения критериев демократии самые разные измерительные инструменты (показатели, шкалы) и пользоваться различными источниками данных (объективно-количественными и (или) субъективно-качественными), так что к середине 1990-х годов в этой области наблюдались такое же концептуалльное многообразие и путаница, как и среди десятков «демократий с прилагательными».
4.1. Тату Ванханен#
Одним из наиболее популярных и элегантных вариантов таких глобальных индексов демократии считается методика, предложенная финским политологом Тату Ванханеном (1929–2015), — она сводится к расчету всего двух (!) показателей. Из соображений аналитической точности здесь используются только эмпирически проверяемые данные (официальные результаты выборов и данные по явке избирателей), а обоснованием подхода служит первостепенное значение, которое выборы и партии на данный момент имеют почти во всех современных политических системах мира, независимо от того, управляются ли они демократически, полудемократически или автократически. В соответствии с двумя теоретическими измерениями полиархии по Далю (конкуренция/участие) Ванханен (1984/1990) определяет степень конкуренции для определенного режима исключительно по доле голосов, полученных проигравшими партиями на парламентских и (или) президентских выборах. За этим стоит идея, что высокий процент голосов за малые и оппозиционные партии отражает не только открытость, соревновательность и плюрализм партийной системы, но и является выражением большего уровня политического взаимоконтроля и большей меры политических свобод. И наоборот, политические системы, в которых одна партия на выборах получает все голоса, так же мало соответствуют званию демократии, как и такие, в которых вообще не проводятся выборы либо имеет место запрет партий, что, как правило, позволяет сделать вывод об отсутствии разделения властей и дефиците политических прав. Степень политического участия для определенного режима измеряется, опять-таки, исключительно выраженной в процентах долей проголосовавших избирателей от всего (взрослого) населения. Поскольку, по мнению Ванханена, судить о действительном уровне демократизации некоторой политической системы можно лишь по корреляции между политической конкуренцией и участием, на последнем шаге вычисленные значения обоих показателей перемножаются: чем выше итоговый результат (индекс), тем более высокую позицию данный режим занимает в рейтинге, включающем 147 государств за период с 1980 по 1988 годы.
Рис. 72. Определение индекса демократизации Ванханена
Источник: автор на основании Vanhanen (1984/1990).
4.2. Тед Роберт Гарр#
Не менее популярный подход к измерению демократии предлагает проект «Polity» («Полития»), запущенный американским конфликтологом Тедом Робертом Гарром (1936–2017), который, как Ванханен и Раймонд Д. Гастил (1931–2012), основатель знаменитого индекса «Состояние свободы в мире» (Freedom in the World), приступил к межстрановым измерениям в сфере политики уже в начале 1970-х годов. Если исследование «Polity I» 1974 года проводилось еще полностью в духе представлений Парсонса и Берельсона о живучести и стабильности систем, то последующие проекты «Polity II–IV» (1990/1995/2007), охватывавшие отчасти период вплоть до 1800 года, уже шли под знаком третьей волны демократизации. Новаторская черта данного проекта в целом, и в особенности исследования «Polity III» 1995 года, в котором Гарр и Кит Джаггерс (р. 1962) проанализировали 161 независимое государство с населением свыше 500 тысяч человек в промежутке с 1946 по 1994 год, состоит в одновременном измерении степени как демократизации, так и автократизации определенного государства (то есть институционализированности демократии и автократии) на основании пяти симбиотически связанных переменных и набора, включающего в целом 21 показатель. При этом процедурные ядерные элементы полиархической демократии (с небольшими изменениями: переменная «неограниченная монополия на правление» заменена на «ограничения, наложенные на исполнительную власть») составляют каркас не только концепта демократии по Гарру, но и — будучи взятые со знаком минус — определения автократии, используемого в проекте.
Классификация режимов на однозначные («согласованные»/coherent) либо неоднозначные («несогласованные»/incoherent) демократии и автократии производилась в «Polity III» по результатам вычитания полученного общего количества баллов по суммарному показателю (индексу) «автократия» из суммы баллов по индексу «демократия»; баллы по отдельным показателям (компонентам индексов) для каждой из рассматриваемых стран начислялись субъективно на основании оценки массива данных, состоящего в целом примерно из 14 тысяч единиц. В итоге, по подсчетам Гарра и Джеггерса, по всему анализируемому периоду (1946–1994) 42 процента составили согласованные автократии (индекс Polity: от –7 до –10), 32 процента — согласованные демократии (индекс Polity: от +10 до +7) и 26 процентов — несогласованные смешанные формы (индекс Polity: от +6 до –6).
Рис. 73. Переменные и индикаторы демократии и автократии, включая балльные шкалы Теда Роберта Гарра и Кита Джаггерса (исследование Polity III)
Примечание: для каждой исследуемой страны по каждой переменной может быть определен только один показатель с соответствующим присвоенным баллом. Источник: Gurr/Jaggers (1995, с. 472); перевод и модификация сделаны автором.
Рис. 74. Избранные результаты измерений у Теда Роберта Гарра и Кита Джаггерса за период с 1946 по 1994 год (исследование Polity III)
Источник: Gurr/Jaggers (1995, с. 479); перевод и модификация сделаны автором.
5. Теория консолидации#
Третьим крупным направлением наряду с изучением режимов «серой зоны» и измерением уровня демократии, сложившимся в политологии на фоне пресловутой третьей волны демократизации в 1990-е годы, стали так называемые исследования демократической консолидации («консолидология»/consolidology) — дискуссионная область исследований, которая задается вопросами о формах и условиях завершения и окончания процессов транзита и трансформации. В плане понимания демократии здесь выделяются две теоретические школы. Представители минималистских концепций консолидации («тонких», то есть формальных концепций / «thin concepts») не только настаивают на применении исключительно минималистско-процедурных дефиниций демократии, но и придерживаются позиции, что концентрироваться нужно только на чисто политическом секторе. В их представлении режим может считаться консолидированной демократией с того момента, как вследствие свободных и честных выборов минимум дважды произошла смена правительства мирным путем (Хантингтон 1991), демократические правила игры безусловно признаны и приняты всеми значимыми политическими акторами (Пшеворский 1991) или окончательно отменены все договоренности и правила переходного (транзитного) периода, препятствующие полной демократизации (О’Доннелл 1992). Представители максималистских концепций консолидации («толстых», то есть существенных концепций / «thick concepts») указывают, имея в виду прежде всего параллельно происходящие трансформационные процессы в бывших коммунистических плановых экономиках Центральной и Восточной Европы («дилемма одновременности», Эльстер 1990 / Оффе 1991), во-первых, на неизбежное сплетение политических, экономических и общественных факторов и, во-вторых, на необходимость развития устойчивой демократической политической культуры (в понимании Алмонд/Верба 1963) и повышения качества демократии за счет укоренения более широкого круга основополагающих демократических институтов, структур и процедур. Для этой школы полиархические определения демократии также служат концептуальным ядром и скелетом, однако здесь, в отличие от области изучения режимов «серой зоны», происходит не модификация, ограничение или изъятие отдельных элементов процедурного минимума, но их дополнение, расширение или внесение дополнительных компонентов.
5.1. Хуан Линц и Альфред Степан#
Так, например, ветераны исследований авторитаризма Хуан Х. Линц (1926–2013) и Альфред Степан (1936–2017) в работе 1996 года «Проблемы демократической трансформации и консолидации» не только описывают многочисленные подтипы автократий, но и, опираясь на неоспоримую действительность институциональных гарантий полиархии Даля и функционирующей государственности, разрабатывают также комплексную модель реалистической демократии, включающую пять «арен» («five arenas») — пять автономных общественных сфер демократической консолидации, которые тесно сочленены и взаимно поддерживают друг друга, а их фундаментом выступает утвердившееся в элитах, населении и институтах базовое единство относительно безальтернативности демократического порядка правления.
Рис. 75. Модель консолидологической демократии «пяти арен» по Хуану Х. Линцу и Альфреду Степану
Источник: автор на основании Linz/Stepan (1996).
5.2. Вольфганг Меркель#
Немецкий политолог Вольфганг Меркель (р. 1952) также использует в своем исследовательском проекте «Демократия: структуры, эффективность, вызовы» («Democracy: Structures, Performance, Challenges»), начатом в 2007 году в Берлинском центре социальных исследований (Wissenschaftszentrum Berlin, WZB), такую модель консолидированной реалистической демократии, в которой последняя рассматривается как чисто институциональная архитектура с имплементированными соответствующим образом процедурами и регуляторными механизмами и, следовательно, совершенно сознательно избегаются любые заявления о конкретных политических вопросах или целях. В отличие от Линца и Степана (1996) базовая концепция «встроенной демократии» («embedded democracy») Меркеля ограничивается содержанием общего минималистско-процедурного консенсуса относительно полиархической демократии, добавляя к нему лишь два существенных элемента: права индивида, гарантированные правовым государством (компонент режима C), и разделение властей (компонент режима D). За счет этого обеспеченный выборами, правами на политическое участие и монополией избранных властей на правление вертикальный контроль («вертикальная подотчетность» / vertical accountability) дополняется институциональным горизонтальным контролем («горизонтальная подотчетность» / horizontal accountability). Чтобы ввиду таких вызовов современности, как глобальный капитализм, наличие наднациональных центров решений и ведущая к напряженности социокультурная гетерогенность, обеспечивать постоянную сопротивляемость демократического порядка правления и его устойчивость к шокам в политической практике, демократии необходимо, по мнению Меркеля, двойное закрепление: внутри самой политической системы за счет отношений взаимной поддержки, усиления и содействия между пятью компонентами режима («внутренняя встроенность» / internal embeddedness) и вне ее за счет благоприятной общественной и экономической среды, описание которой, впрочем, выходит за дефиниционные рамки его институционально-процедурной базовой концепции («внешняя встроенность» / external embeddedness). Говоря о внешней среде, Меркель, ссылаясь на ряд классиков демократической теории, указывает, во-первых, на необходимость соответствующего социально-экономического контекста в форме развитой экономики (Липсет 1959), включающей справедливое распределение ресурсов и недопущение крайней нищеты (Хеллер 1926), и, во-вторых, на потребность в развитом гражданском обществе, которое будет выступать оборонительным валом от произвола государства (Локк 1689), уравновешивающим и контролирующим связующим звеном между государством и обществом (Монтескьё 1748), школой практической демократии (Токвилль 1835/1840) и, наконец, публичным пространством демократического дискурса и саморефлексии (Хабермас 1968).
Рис. 76. Консолидологическая модель «встроенной демократии» по Вольфгангу Меркелю
Источник: автор на основании Merkel (2007).
6. Межстрановые, коммерческие и составляемые фондами индексы демократии#
…я… считаю, что демократия — это само по себе хорошо и что она имеет… позитивные последствия для индивидуальной свободы, внутренней стабильности, мира во всем мире и Соединенных Штатов Америки.
Сэмюэл Хантингтон. Третья волна. Демократизация в конце XX века (1991)
Миссия фонда «Наследие» состоит в выработке и продвижении консервативной государственной политики, основанной на принципах свободного предпринимательства, ограничения власти правительства, свободы личности, традиционных американских ценностей и сильной национальной обороны.
Фонд «Наследие» (США, 2019)
Параллельно с академическими исследованиями в конце 1990-х годов также пробил час межстрановых — как региональных, так и глобальных — индексов и рейтингов, которые не только охватили все сферы жизни и общества, но и стали одним из основных политических инструментов: теперь ни одна правительственная комиссия, ни один экспертный совет и ни одно агентство политического консалтинга, рассматривая вопросы здравоохранения, образования, обороны, охраны окружающей среды или международных отношений, не обходились без обращения к якобы объективным и нейтральным эмпирическим замерам и исследованиям.
6.1. «Фридом Хаус»#
Это время стало также часом славы межстрановых, коммерческих и составляемых фондами индексов демократии. В большинстве своем они разрабатывались на стыке моделей консолидированной демократии, изучения режимов «серой зоны» и академических проектов измерения уровня демократии, но их истоки в любом случае восходят к публикуемому ежегодно с 1972 года индексу «Состояние свободы в мире» (Freedom in the World) фонда «Фридом Хаус» (Freedom House) из Вашингтона, США, — этому до сих пор наиболее цитируемому и популярному рейтингу уровня демократии в мире. Собственно «Фридом Хаус» был основан в 1941 году представителями личного окружения тогдашнего президента США Франклина Д. Рузвельта, чтобы противодействовать изоляционистским настроениям, царившим в широких кругах американского населения, и пропагандировать военное вторжение в Европу для остановки фашистской агрессии. В последующие десятилетия организация превратилась не только в серьезный интеллектуальный бастион борьбы с коммунистической идеологией, но и быстро стала в условиях идущих по всему миру процессов деколонизации и демократизации (наряду с основанным в 1983 году могущественным Национальным фондом в поддержку демократии [National Endowment for Democracy]) важным субъектом продвижения демократии за рубежом. Эту последнюю роль никак нельзя признать однозначной ввиду того, что «Фридом Хаус», провозглашающий себя независимым фондом, примерно на 80 процентов финансируется из бюджета правительства США, а в его совете директоров (Board of Trustees) заседали и заседают прежде всего представители неоконсервативных политических элит, входившие в состав администраций Рейгана и Буша (Рамсфелд, Вулфовиц, Муравчик и др.). Дискуссии вызывает и то, что страновые рейтинги, составляемые на основе рассчитываемого фондом индекса демократии, вызывают огромный резонанс не только в академических кругах и мировых СМИ, но и давно уже служат важной и первостепенной реперной точкой для политической оценки зарубежных государств, а также при распределении государственных средств на оказание помощи в целях развития.
В содержательном плане индекс «Состояние свободы в мире» (по собственному заявлению фонда, он ориентирован на Всеобщую декларацию прав человека ООН 1948 года, но де-факто более чем на 50 процентов состоит из элементов дефиниций полиархической демократии) часто критикуют за чересчур одностороннюю концентрацию на обеспечении политических прав и гражданских свобод, из-за чего остаются неучтенными общественно, экономически и социально значимые вопросы участия, равенства и справедливости. В отличие от Т. Ванханена, принимавшего во внимание только зафиксированные статистические данные, в случае «Фридом Хаус» баллы (в сумме до 100) по 25 показателям, объединенным в семь подкатегорий, присваиваются на основании субъективной оценки 165 членами экспертной комиссии, которые, в свою очередь, опираются на обширный материал, собранный другими неправительственными организациями, политическими фондами и научно-исследовательскими учреждениями. Результатом ежегодно проводимого процесса оценки становится распределение 195 государств и 15 территорий на три группы: «свободные», «частично свободные» и «несвободные» (по состоянию на 2021 год).
Рис. 77. Семь подкритериев индекса «Состояние свободы в мире» от «Фридом Хаус» с 25 индикаторами и максимальным баллом
Источник: автор на основании Freedom House (2021 г.), онлайн: https://freedomhouse.org/reports/freedom-world/freedom-world-research-methodology, последняя проверка 12 ноября 2021 г.
Рис. 78. Формула атрибуции индекса «Состояние свободы в мире» для «свободных», «частично свободных» и «несвободных» государств/территорий с максимальным баллом за политические права (40) и максимальным баллом за гражданские свободы (60)
Источник: Freedom House (2021), онлайн: https://freedomhouse.org/reports/freedomworld/freedom-world-research-methodology, последняя проверка 12 ноября 2021 г.
6.2. Фонд Бертельсмана#
Не меньше споров вызывает и немецкий аналог проекта «Фридом Хаус» — так называемый Индекс трансформации Фонда Бертельсмана (Bertelsmann Transformation Index, BTI), работа над которым началась примерно тридцатью годами позднее (в 2003 году). Хотя его разработчиков нельзя упрекнуть ни в слишком узкой фокусировке на политическом секторе, ни в чрезмерной близости к национальному правительству, зато в данном случае проведение исследований и выделение финансирования для них осуществляется под контролем и под эгидой одного из крупнейших корпоративных фондов Германии. Фонд Бертельсмана не только владеет с 1993 года самой большой долей в представленном по всему миру гигантском медиаконцерне Bertelsmann SE (включающем RTL Group, Gruner + Jahr, Random House и т. д.), но и теснейшим образом связан с компанией как в персональном, так и в структурном плане. После падения «железного занавеса» концерн, имеющий сейчас около 119 тысяч сотрудников и оборот 17,2 миллиарда евро в год (2017), осуществлял массированные инвестиции в Центральной и Восточной Европе — одном из регионов, на которых делается акцент при составлении индекса BTI. С учетом специфической ситуации в посткоммунистических странах, решающих непростую задачу двойной трансформации, этот индекс, который раз в два года рассчитывает команда из примерно 300 страновых и региональных экспертов, призван отразить состояние политического и социально-экономического развития каждого из 137 анализируемых государств (по состоянию на 2020 год) в едином показателе — индексе состояния (Status Index). Пять критериев достижения цели политической трансформации, учитываемые в BTI, включают, наряду с ключевыми элементами полиархической демократии, также комбинацию из характеристик трансформированных демократий по Линцу и Меркелю. К ним относятся: функционирующая государственность с налаженными и эффективно работающими структурами законодательной, исполнительной и судебной власти; разделяемое как населением, так и политическими элитами базовое единство относительно границ и идентичности собственной национальной государственности, а также относительно демократических институтов, правил и процедур; неоспариваемый примат принципов правового государства, включая работающее в режиме разделения властей независимое правосудие, защиту гражданских прав индивида и наказание за злоупотребление властными полномочиями; наконец, социально интегрированное и самоорганизующееся гражданское общество, включая стабильную многопартийную систему и плюралистическое множество объединений и ассоциаций.
Рис. 79. Двенадцать критериев BTI индекса статуса с общим количеством 32 индикатора
Источник: автор на основании индекса трансформации Бертельсмана (2020 г.), онлайн: https://www.bti-project.org/de/methode.html, последняя проверка 13 ноября 2021 г.
6.3. Economist Intelligence Unit#
Третьим крупным рейтингом с международным авторитетом является «Индекс демократии» (Democracy Index), публикуемый начиная с 2006 года исследовательским подразделением либеральной британской издательской группы «Экономист» (The Economist Group) — компанией Economist Intelligence Unit (EIU), которая специализируется на услугах политического и экономического консультирования.
Индекс демократии EIU по сути следует в своей содержательной конфигурации (критерии и показатели) индексу BTI, однако не принимает во внимание социально-экономические переменные, а классификация, используемая для составления ежегодного рейтинга 167 государств (по состоянию на 2020 год), ориентируется на терминологические категории, предложенные в исследованиях режимов «серой зоны» (полноценные демократии, несовершенные демократии, гибридные режимы, авторитарные режимы / full democracies, flawed democracies, hybrid regimes, authoritarian regimes).
Рис. 80. Пять категорий EIU индекса демократии с общим количеством 60 индикаторов и максимальным баллом (64)
Источник: автор на основании данных Kekic (2007) и The Economist Intelligence Unit (Democracy Index), онлайн: https://pages.eiu.com/rs/753-RIQ438/images/democracy-index-2020.pdf, последняя проверка 18 ноября 2021 г.
Рис. 81. Применение двенадцати критериев BTI индекса статуса на примере странового отчета по Российской Федерации 2020 года
Источник: индекс трансформации Бертельсманна (2020), онлайн: https://bti-project.org/fileadmin/api/.content/en/downloads/reports/countryreport2020 RUS.pdf, последняя проверка 18 ноября 2021 г.
Рис. 82. Результаты индекса демократии Economist Intelligence Unit по регионам и государствам 2020 года
Источник: The Economist Intelligence Unit (Democracy Index), онлайн: https://www.eiu.com/n/campaigns/democracy-index-2020/#mktoFormanchor, последняя проверка 18 ноября 2021 г.
На сегодняшний день крупнейшим в мире проектом по измерению демократии, опирающимся на эмпирические данные, может считаться институт V-Dem («Многообразие демократии» / Varieties of Democracy), основанный в 2011 году в Институте международных исследований имени Келлогга при Университете Нотр-Дам (США), а с 2014 года базирующийся в шведском Гётеборге.
Рис. 83. Институт V-Dem в Гётеборге — происхождение и возможности
Источники: Институт V-Dem, онлайн: https://www.v-dem.net/en/about/; https://www.v-dem.net/media/filerpublic/74/8c/748c68ad-f224-4cd7-87f9-8794add5c60f/dr2021updated.pdf, последняя проверка 13 ноября 2021 г.
Рис. 84. Страны с наиболее сильным движением/тенденцией перехода от демократического к авторитарному режиму в период с 2010 по 2020 год
Источник: Институт V-Dem, онлайн: https://www.v-dem.net/en/, последняя проверка 13 ноября 2021 г.
Карта 14. Индекс демократии Economist Intelligence Unit (2020)
Карта 15. Политическая трансформация в Индексе трансформации Бертельсмана – Штаты (2020)
7. Исследования качества государственного управления#
Однако повсеместное присутствие и доминирование теории реалистической демократии выходит далеко за пределы чистых исследований демократизации и измерения уровня демократии: не позднее середины 1990-х годов она также начинает определять западные дискурсы по тематике сотрудничества в интересах развития. В этой сфере с завершением конфронтации между Востоком и Западом тоже произошел фундаментальный сдвиг: если до падения «железного занавеса» здесь считалось политически приемлемым не только признавать за союзными диктатурами право на знак качества «демократия», но и при необходимости великодушно закрывать глаза на такие их внутриполитические «упущения», как клиентелизм, коррупция и кумовство, а выделение помощи в целях развития увязывалось прежде всего с антикоммунистической направленностью режимов в странах-получателях, то с распадом Советского Союза эта практика окончательно отошла в прошлое. Кроме того, главы западных государств и правительств вскоре осознали, что ни массовая приватизация, ни радикальные кампании по внедрению рыночного либерализма оказались неспособны сами по себе помочь в преодолении масштабных перекосов и кризисов в экономике, которые в 1980-х годах охватили как Африку, так и многие страны Азии и Латинской Америки вследствие падения цен на сырье и их безнадежной закредитованности. Господствовавшая с 1960-х годов доктрина модернизации с ее имплицитно присутствующим и непосредственно постулируемым нормативным тезисом о причинной связи между формой государственного правления (демократией) и уровнем экономического развития (благосостоянием) также не могла больше считаться адекватной, причем именно для межгосударственных организаций (банков развития, региональных объединений), часто явным образом обязанных соблюдать политическую нейтральность. Так в последние годы уходящего тысячелетия на первый план вышла, как казалось, чисто технически ориентированная концепция «надлежащего государственного управления» (Good Governance). Данная теоретическая модель нацелена на оценку государственной деятельности и государственных структур управления. С одной стороны, она опирается на новую институциональную экономику (new institutional economics) Дугласа С. Норта (1920–2015), который поставил эффективность экономических действий в прямую зависимость от так называемых трансакционных издержек, вызываемых формальными (государственными) и неформальными (общественными) институтами. С другой стороны, она сочетает в себе разные варианты теорий реалистической демократии: начиная с характеристики модерного государства, данной Максом Вебером, продолжая дискурсами стабильности бихевиоралистских исследований и процедурным минимумом Роберта Даля и вплоть до отдельных теоретических структурных элементов теории консолдированной демократии. При этом, несмотря на все стремление к преодолению догматов теории модернизации и все заявления о нейтральности, различные модели качества государственного управления в конечном итоге сохраняют приверженность принципу открытого общества и открытого рынка и, в зависимости от перспективы и субъекта, преследуют такие идеальные, нормативные цели, как развитие, борьба с бедностью, благосостояние, разрешение конфликтов, и (или) собственные материальные интересы, как то: недопущение потоков беженцев или содействие национальной экономике в создании новых направлений инвестиций и рынков сбыта.
Наиболее широко известной и авторитетной моделью качества государственного управления считается разработанная исследователями Института Всемирного банка (World Bank Institute) под ответственным руководством его тогдашнего директора Дэниела Кауфманна (р. 1951) в 1996–1999 годах концепция показателей качества государственного управления «Всемирный индекс управления» («Worldwide Governance Indicators» / WGI). Подобно родственным ему по сути рейтингам BTI и «Фридом Хаус», данный инструмент, основанный на бихевиоралистской методологии и также вызывающий немало критики, применяется для ежегодной оценки качества управления во всех 212 государствах мира. При этом составители индекса не производят собственных данных: WGI представляет собой индекс индексов (метаиндекс), то есть исследователи выбирают и упорядочивают тысячи переменных, показателей и результатов измерений из пестрого, ежегодно меняющегося набора, включающего свыше тридцати индексов от общественных организаций, государственных органов и коммерческих компаний, чтобы на втором шаге по собственной методике рассчитать с их помощью значения шести индикаторов качества государственного управления. Используемые коммерческие индексы составляются главным образом консалтинговыми компаниями из США, Великобритании и Швейцарии, такими как Global Insights (GI), Political Risk Service (PRS) и Business Environment Risk Intelligence (BERI), бизнес-модель которых основана на том, что они продают анализы рисков, подготовленные их собственными командами профессионалов-экспертов, инвесторам, собирающимся вложить капитал в развивающиеся страны (только в промежутке с 1980 по 2000 год объем таких прямых инвестиций вырос в пятнадцать раз). Прочие индексы, преимущественно от академических учреждений и организаций гражданского общества, опираются в своей методологии на подход политической культуры Габриэля Алмонда и отражают результаты масштабных опросов домохозяйств и компаний (Всемирное исследование ценностей / World Values Survey, проводимое с 1990 года; «Латинобарометр» — с 1995 года, «Афробарометр» — с 1999 года и др.). Кроме того, команда составителей WGI использует индексы и экспертные оценки государственных органов (например, министерства финансов Франции), межправительственных организаций (например, Африканского и Азиатского банков развития, Европейского банка реконструкции и развития [ЕБРР]) и, наконец, частных фондов и инициатив (например, организации «Репортеры без границ» и американского фонда «Наследие» / Heritage Foundation). Продукты «Фридом Хаус», Economist Intelligence Unit и Фонда Бертельсмана (последний рассчитывает наряду с индексом состояния также собственный индекс управления) также всегда учитываются в метаиндексе WGI.
Источник: автор.
Максималистские концепции консолидации и крупные индексы уровня демократии вносили в дефиницию полиархической демократии ряд дополнительных критериев, элементов и аспектов. Так же и модели качества государственного управления в конечном итоге представляют собой не что иное, как расширение этих моделей консолидации, — и тем самым вообще последнюю стадию расширения базовой реалистической концепции на данный момент. В случае модели WGI первые два агрегированных показателя (описывающие «то, как формируются, контролируются и сменяются правительства») почти полностью охватывают полиархическое ядро и дополняют его аспектом «политической стабильности», который, однако, значительно уступает по комплексности представлениям о стабильности у Берельсона или Экстайна и ограничивается количественно измеримыми параметрами — числом гражданских войн, военных переворотов, забастовок и политических убийств в определенной стране. Два последних агрегированных показателя (отражающие «уважение граждан и государственных служащих к институтам, регулирующим социально-экономические отношения между ними») хотя и не требуют наличия плюралистического гражданского общества, но одновременно в значительной мере концентрируются на консолидирующем элементе функционирующего правового государства, который в плане общих экономических условий расширяется за счет таких аспектов, как соблюдение прав собственности, выполнение договоров и борьба с преступностью. Сюда же включены, далее, такие элементы, как борьба с коррупцией и сетями клиентеллы, а также недопущение «захвата государства» частными экономическими субъектами или политическими элитами — и это, возможно, наиболее характерная черта современных исследований качества государственного управления; ею мы обязаны прежде всего основанной в 1993 году неправительственной организации «Трансперенси Интернешнл», а также тогдашнему президенту Всемирного банка Джеймсу Д. Вулфенсону (1933–2020), в середине 1990-х годов обратившему внимание общественности и политиков на проблематику, которой до того момента уделялось мало внимания на международном уровне. Оба средних агрегированных показателя (свидетельствующих о «способности правительства формулировать и проводить рациональную политику») непосредственно отсылают к сформулированному Максом Вебером и Хуаном Линцем тезису о неограниченной монополии государства на насилие вкупе с требованием эффективно работающей государственной бюрократии, которая играет решающую роль в проведении в жизнь законов и обеспечении качества административных актов как в публичной, так и в частнохозяйственной сфере.
Рис. 86. Метаиндекс мировых индикаторов управления и входящие в него внешние индексы
Источник: автор на основании Worldwide Governance Indicators, онлайн:https://info.worldbank.org/governance/wgi/Home/Documents#wgiDataSources,последняя проверка 13 ноября 2021 г.
Уже упомянутое первостепенное политическое и экономическое значение модели WGI, а также крупных индексов уровня демократии, выполняющих функцию образца для многих других, тематически более узких и часто менее известных глобальных индексов, совершенно невозможно переоценить, будь то в аспекте международных экономических отношений или международного сотрудничества. Так, в частности, показатели качества государственного управления WGI входят, наряду с оценками ведущих рейтинговых агентств (Standard & Poor’s, Moody’s, Fitch), в перечень основных критериев, с учетом которых крупные компании и пенсионные фонды принимают решения об инвестировании многих сотен миллионов долларов или евро, особенно когда речь идет о вложениях в государства Африки, Азии и Латинской Америки. Выделение многомиллионных и многомиллиардных кредитов и помощи в целях развития, за которые, как правило, требуется публично отчитываться перед парламентами, счетными палатами, государствами-членами, наблюдательными советами или советами директоров фондов, также происходит после оценки и принятия решения прежде всего на основании WGI, идет ли речь о программах созданной еще правительством Буша (2004) корпорации «Вызов тысячелетия» (Millennium Challenge Account) или других национальных проектах содействия развитию, таких как Датское агентство по международному развитию (Danish International Development Agency, DANIDA), Германское общество по международному сотрудничеству (Deutsche Gesellschaft für Internationale Zusammenarbeit, GIZ), Канадское агентство по международному развитию (Canadian International Development Agency, CIDA) или Шведское агентство международного сотрудничества в области развития (Swedish International Development Cooperation Agency, SIDA). То же верно для мер финансирования национальных и региональных банков развития или многосторонних организаций — Организации Объединенных Наций (ООН) и ее Программы развития (ПРООН), Европейского союза (ЕС), Организации американских государств (ОАГ).
И все же появление влиятельных рейтингов уровня демократии и качества государственного управления не означает, что история теории реалистической демократии дошла до своего логического конца и завершилась. Это можно утверждать не только потому, что в ходе непрерывно происходящих больших и малых научных революций и смен парадигм постоянно продолжается поступление на академический рынок все новых разновидностей и гибридных вариантов теорий реалистической демократии. Гораздо большей по охвату и дифференциации может стать сфера ее политического применения: начиная с продвижения демократии (democracy promotion), этой ставшей настолько престижной и расширенной после прихода к власти администрации Клинтона практики, которая равным образом обращается к моделям полиархической и консолидированной демократии, продолжая условиями приема в «клуб избранных» — в состав ЕС, сформулированными в 1993 году главами европейских государств и правительств (Копенгагенские критерии), и до миссий наблюдателей на выборах от Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) и других международных организаций, сопровождаемых значительным медийным вниманием. Нельзя забывать, наконец, о многих тысячах и десятках тысяч человек, которые на улицах и площадях от Каира до Киева, но и не только там вновь и вновь выступают с политическими требованиями, добиваясь больше реальной демократии, борются и погибают за это.
Рис. 87. Происхождение исследования режима серой зоны, измерение демократии, теории консолидации и последующие индексы демократии и управления
Источник: автор.