Глава 3. Тезис о гибели буржуазно-капиталистического мира, победе социализма и безальтернативности реалистической теории демократии: Йозеф Алоиз Шумпетер (1883–1950)#
(4) Фото вверху слева: Йозеф А. Шумпетер, 1943 г. Фото вверху справа: «Капитализм, социализм и демократия», 1942 г. Фото внизу: Джозеф А. Шумпетер в кампусе Гарвардского университета, около 1945 года.
I. Введение#
…человечество не свободно выбирать. И дело не только в том, что массы не способны рационально сравнивать альтернативы и всегда принимают на веру то, что им говорят. Тому существуют и гораздо более глубокие причины. Экономические и социальные процессы развиваются по собственной инерции, и возникающие в результате ситуации вынуждают отдельных людей и социальные группы вести себя определенным образом, хотят они того или не хотят…
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
В 1942 году 59-летний Йозеф Алоиз Шумпетер, уже давно живший в США, опубликовал на новой родине, которая после японского нападения 7 декабря 1941 года на базу американского Тихоокеанского флота в Пёрл-Харборе вступила во Вторую мировую войну на стороне Великобритании, свой программный труд по теории экономики и демократии под названием «Капитализм, социализм и демократия» (Capitalism, Socialism and Democracy). К тому моменту волны автократизации 1920–1930-х годов и последовавшей за ней с 1938 года агрессивной военной экспансии гитлеровской Германии окончательно смыли в прошлое последние остатки европейского демократического эксперимента, развернувшегося после Первой мировой войны. Фашистский Германский рейх, без боев осуществив аншлюс («присоединение») бывшей Австрийской Республики (март 1938 года), не только аннексировал по Мюнхенскому соглашению области Чехословакии, населенные судетскими немцами (октябрь 1938 года), но и, воспользовавшись провозглашением Словакией независимости 14 марта 1939 года, вопреки всем международным договоренностям захватил остальную чешскую территорию со столицей Прагой. Затем, в ходе начавшегося с сентября 1939 года параллельного продвижения германского вермахта с запада и советской Красной армии с востока (подготовленного так называемым Договором о ненападении между Германией и СССР, известным в Германии как «пакт Гитлера — Сталина»), быстро был положен конец почти 20-летнему независимому существованию Польши и трех балтийских республик. Весной 1940 года германские войска заняли Данию и Норвегию (апрель — июнь), а после успеха вторжения в Нидерланды, Бельгию и Люксембург (май) напали 5 июня 1940 года на Францию, оккупировав значительную ее часть (перемирие было заключено в Компьене 22 июня 1940 года). Наконец, подчинив себе Югославию и Грецию (апрель 1941 года), войска национал-социалистической Германии совместно с итальянскими, румынскими, венгерскими, словацкими и финскими союзниками начали агрессию против сталинского Советского Союза (22 июня 1941 года) и захватили немалую долю европейской территории СССР. Так что на год выхода в свет «Капитализма, социализма и демократии», после объявления нейтралитета Ирландией, Швейцарией и Швецией (причем две последние жили в постоянном страхе перед нападением немцев), Великобритания, которую с августа 1940 года бомбардировала германская авиация, оставалась единственной свободной и демократически управляемой страной Европы, оказывавшей активное и ощутимое сопротивление фашистскому блоку стран «оси».
Но это было еще не всё. Начиная с «черных дней» октября 1929 года вторая из оставшихся больших демократий мира пережила наиболее тяжелый и продолжительный экономический кризис («Великую депрессию» / Great Depression) за свою более чем 150-летнюю историю (с момента основания отдельных штатов в 1776-м и США в целом в 1787 году), который запустил процесс спада и стагнации в экономике, затянувшийся до конца 1930-х годов. В первые же годы после сенсационного краха Нью-Йоркской биржи (1929) обанкротились свыше 9 тысяч банков, что означало для миллионов американцев утрату своих сбережений. Вместе с тем по прежней стране экономического чуда прокатились волны массовых увольнений, что привело к серьезной и устойчиво высокой безработице, которая только по официальным данным составила более 25 процентов от трудоспособного населения, причем ситуация продолжала обостряться из-за значительного сокращения внешней торговли. Те, кто еще сохранил постоянный заработок, вынуждены были мириться со снижением доходов, которое могло достигать 60 процентов, так что только в период с 1929 по 1932 год валовой национальный продукт упал с примерно 100 до 75 миллиардов долларов. Последствиями стали голод, бедность, обнищание, внутренняя миграция и кризис доверия к капиталистической экономической системе, глубокие сомнения в ее превосходстве, стабильности и способности к самовосстановлению.
И вот на фоне этого тяжелого двойного кризиса демократии (в Европе) и капитализма (в Северной Америке) Шумпетер выдвинул в «Капитализме, социализме и демократии» свой знаменитый тезис о гибели капиталистического экономического порядка и о несостоятельности названного им «классической доктриной» понимания демократии, которое являлось как иконическим идеалом американских и французских революционеров, так и основным движителем смены режимов в европейских странах после Первой мировой войны. Напрашивается предположение, что такова была реакция автора на современные ему события и сломы 1930-х годов на европейском континенте и в США, давшие подтверждение его тезиса. Однако оно оказывается обманчивым: в тяжелом кризисе, постигшем экономику Штатов, Шумпетер видит всего лишь случайное наложение фаз спада трех конъюнктурных циклов (Китчина, Жюглара и Кондратьева), от которого она в свое время вполне оправится.
Прогнозируемая Шумпетером гибель капитализма и его неудержимая трансформация в социалистический экономический порядок имеют, напротив, гораздо более основательные и долгосрочные причины, которые не зависят от конъюнктурных циклов в экономике и заключены прежде всего в самой природе капитализма и теоретическим анализом которых Шумпетер занялся еще в годы после Первой мировой войны, когда и в Европе, и в США у всех на устах был большой бум и «бурные двадцатые» (Roaring Twenties). Кризис демократий европейского континента в его глазах также представляет собой не столько феномен сегодняшнего времени (то есть межвоенного периода или Второй мировой войны), сколько результат фундаментально неверной интерпретации и толкования действительной политической практики и реальности, глубоко укоренившихся в головах политиков, интеллектуалов и всего населения со времен эмансипаторных движений просвещенного XVIII века вопреки очевидному. В отличие от многих своих современников, которые либо страстно превозносили традиционный образ демократии, либо полностью отказывались от него, Шумпетер выстраивает альтернативную модель демократии, которая «гораздо более правдоподобна и в то же время включает в себя очень многое из того, что крестные отцы демократического метода в действительности имеют в виду под этим термином». Это модель, которой он — в противоположность капитализму — предрекает стабильное будущее и которая способна сосуществовать с любым экономическим порядком (то есть также и с социалистическим); модель, которую он в конечном счете назовет «другой теорией демократии» и которая сделает его третьим отцом-основателем теории реалистической демократии наряду с Максом Вебером и Гансом Кельзеном. Благодаря Йозефу Шумпетеру с реалистической теорией демократии впервые познакомилась широкая общественность, и это при том, что в его научном наследии (главным образом экономическом) она занимает, собственно, лишь ничтожное место.
Карта 8. Европа в ноябре 1942 года – расширение политической мощи национал-социалистической Германии и ее союзников
II. Экономическая теория Шумпетера в книге 1942 года «Капитализм, социализм и демократия»: тезис о гибели капитализма и победе социализма#
1. Шумпетер и сущность капитализма#
…обычно проблему видят в том, как капитализм функционирует в рамках существующих структур, тогда как действительная проблема в данном случае состоит в том, как он создает и разрушает эти структуры.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
В книге Шумпетера «Теория экономического развития» (1912), обосновавшей и упрочившей его авторитет как одного из ведущих немецкоязычных теоретиков политической экономии своего времени, в фокусе рассмотрения еще находился вопрос, как саморегулирующаяся рыночная экономическая система, в которой постоянное и взаимообусловленное изменение спроса и предложения обеспечивает перманентное состояние равновесия, может генерировать внезапные и скачкообразные толчки роста и развития. Предложенное Шумпетером решение — опирающаяся на труды его венского наставника Фридриха фон Визера (1851–1926) экономическая теория элит, в центре которой стоит независимая от утилитарных мотивов личность предпринимателя-новатора, выступающего истинной ключевой фигурой и мотором капиталистического прогресса — произвела маленькую научную революцию в экономической теории конца XIX века, сконцентрированной на макроэкономических структурах и процессах. В «Капитализме, социализме и демократии» Шумпетер тридцать лет спустя продолжил развивать свой исходный тезис, задаваясь теперь вопросом, в каком направлении будет изменяться этот динамичный и ориентированный на постоянный рост капиталистический экономический порядок, приводимый в движение творческими и умеющими добиваться своего индивидами. Ответ для него заключен в самой сущности капитализма.
Рис. 32. Центральные экономические работы Шумпетера
Источник: автор.
Рис. 33. История экономических систем по Шумпетеру
Источник: автор на основании Schumpeter (1942).
Для консервативно-либерального экономиста Йозефа Шумпетера, так же, как и для Карла Маркса, капитализм выступает продуктом исторического развития сразу в трех отношениях. Во-первых, поскольку экономическая история человечества может быть интерпретирована как процесс сменяющих друг друга и следующих друг за другом экономических систем, причем Шумпетер, в отличие от Маркса, ограничивается выделением докапиталистического, капиталистического и посткапиталистического периодов. Во-вторых, поскольку предполагается, что за сменой этих периодов стоит некая внутренняя закономерность, в силу которой исторический процесс экономического развития идет не только в совершенно определенном направлении, но и стремится к совершенно определенной конечной точке истории. И, в-третьих, поскольку сам капитализм представляет собой вовсе не статичный экономический уклад, а весьма динамичную систему, внутреннее устройство которой, за исключением нескольких базовых констант (институтов), подвержено постоянному процессу изменений и преобразований.
Основными институтами капиталистического порядка, по мнению Шумпетера, являются: (1) существование частной собственности («средств производства»); (2) принципиальная возможность регулировать и направлять процесс производства и труда («производственный процесс») посредством свободной частной инициативы и свободно заключаемых частными лицами контрактов; (3) возможность финансировать экономические начинания благодаря хорошо функционирующей системе банков и кредитования («создание кредитных ресурсов»).
Ключевым моментом теории капиталистического развития Шумпетера является происходящее с нерегулярными интервалами, всегда внезапное и непредвиденное нарушение повседневного экономического процесса из-за динамичного вторжения в него новых изобретений, нововведений, предлагающих улучшенные и более продуктивные варианты существующей системы. Эти инновации, которые могут состоять в улучшении и внедрении новых организационных структур, способов производства, рыночных стратегий или путей перевозки и сбыта, приводят экономическую систему в состояние перманентной динамики и движения, поскольку они нарушают целостность прежних структур, вызывают их распад и замещают их, создавая тем самым совершенно новые структуры. Впрочем, и они будут недолговечны, ведь вскоре им на смену придет следующая волна инноваций, которая в свою очередь снесет только что сложившийся порядок и займет его место — и нет сомнений, что и ей скоро предстоит стать жертвой этого постоянного обновления. Процесс «созидательного разрушения» как следствие экономических революций и инноваций, составляющий, по Шумпетеру, не только двигатель, но и сущность, ядро капиталистического экономического порядка, проходит через всю историю капитализма в западном мире с середины XVIII века до момента написания «Капитализма, социализма и демократии»: в энергетике — от водяного колеса до современной электростанции, в транспортном деле — от почтовой кареты до самолета, в сталелитейной промышленности — от печи на древесном угле до современной домны, в плане организации экономических структур — от простой ремесленной мастерской до фабрики и от фабрики до транснационального концерна.
Субъектами и инициаторами инноваций и экономических революций являются, по Шумпетеру, не государственные структуры и не какие-то определенные социальные группы, а отдельные личности-предприниматели, обладающие особыми способностями, позволяющими им не только изобретать новые технологии, товары и организационные формы, но внедрять их, преодолевая сопротивление окружающей их среды, идущее с разных сторон. Этих представителей предпринимательского типа в любом обществе всегда насчитывается очень немного, но именно они, обладая лидерскими качествами, в состоянии как освободиться от повседневной рутины, так и выйти за рамки существующих условностей. Потому они образуют движущую силу капиталистического порядка, вокруг которой далее группируются обычные промышленники, коммерсанты, торговцы и банкиры, прямо или косвенно зависящие от этого источника.
Предложенная Шумпетером модель самостоятельной и независимой предпринимательской элиты, которая вновь и вновь вторгается со своими инновационными продуктами и идеями в привычный экономический уклад, революционизируя его, означала для современной ему экономической теории два серьезных последствия. Во-первых, она требовала отказа от традиционного понятия конкуренции, которая понималась прежде всего как состязание за более выгодную цену или за лучшее качество продукции в рамках статичной и уравновешенной экономической системы. Ведь изобретательный и настойчивый предприниматель, предложивший рынку нововведение, будет настолько в выигрыше по сравнению с остальными участниками рынка, что на некоторое время окажется вне всякой конкуренции, нанеся своим прежним соперникам в буквальном смысле разрушительный удар и поставив под угрозу само их существование. Для Шумпетера этот новый способ конкурентной борьбы (посредством инноваций) «по своим последствиям» так относится к традиционному (посредством цены и качества), «как бомбардировка к взламыванию двери».
Во-вторых, Шумпетер отбросил представление о homo oeconomicus как индивиде, ориентированном прежде всего на утилитарную максимизацию прибыли, которого во второй половине XIX века придерживались в том числе Вильфредо Парето и Фрэнсис Исидро Эджуорт (1845–1926) и которое также значительно повлияло на теорию предельной полезности, сформулированную в австрийской школе политической экономии (К. Менгер, О. фон Бём-Баверк, Ф. Визер). По Шумпетеру, для осмысления мотивации и действий предпринимателя-новатора совершенно недостаточно категорий удовлетворения потребностей, гедонизма и увеличения благосостояния. Такой тип гораздо больше похож на образ раннего капиталиста-пуританина, данный Максом Вебером в его «Протестантской этике» (1904/1905): аскетичный, одержимый жаждой деятельности и неутомимо создающий новое, заботящийся только и единственно о своем проекте и его исходе, ставящий на первейшее место успех и процветание своего дела, а также триумф над конкурентами. Это не знающий отдыха аскет, сделавший правилом своей жизни не «работать, чтобы жить», но «жить, чтобы работать» — однако без той религиозной составляющей божественного провидения или избранности, которой еще были ведомы английские и американские пуритане и кальвинисты XVII и XVIII веков.
Рис. 34. Импульсы для экономической теории Шумпетера, а также важные ученики
Источник: автор.
Однако необычным в шумпетеровском понимании капитализма является не только разрыв с расхожими положениями экономических теорий того времени, но и принятие им парадигмы модернизации и развития по Веберу. Последнее проявляется в стремлении установить внутреннюю связь между экономическими, социальными и культурными структурами общественного организма и в гипотезе о некоем всеобъемлющем и целенаправленном процессе развития этого общественного организма. Шумпетер тоже видит в динамике экономической системы капитализма не что иное, как беспрерывный процесс рационализации, поскольку основной принцип капитализма — постоянное обновление и внедрение инноваций в существующие структуры и продукты — всегда направлен на их совершенствование, повышение их экономичности и производительности. С каждой инновацией (от паровой машины до электричества и автомобиля) экономический процесс организуется все более целесообразно, продуктивно и эффективно. Впрочем, этой продолжающейся рационализации подвергается не только экономический порядок капитализма, но и все сферы жизни: люди быстрее перемещаются из пункта A в пункт Б, покупают товары массового производства и почти мгновенно обмениваются сообщениями между странами и континентами. Поэтому Шумпетер, как и Вебер, рассматривает капитализм как главную силу современной цивилизации, формирующую не только метод для достижения целей, но и сами цели. Соответственно, современное капиталистическое общество больше не сосредоточено на потустороннем метафизическом мире, а ищет спасения и блаженства в прагматичном утилитарном рационализме, ориентированном только и единственно на посюсторонний материальный мир. Современное образование и воспитание, современная медицина, современная музыка, современное искусство и современный стиль жизни — всё это, по Шумпетеру, прямые или косвенные результаты и явления капиталистического экономического процесса, происходящего безостановочно и неотвратимо:
…я разделяю отвращение моего времени к рациональности жизни и мышления. Однако процесс рационализации идет сам по себе. Тот, кто подчинится ему, легче добьется своего. Романтические реакционеры и их труды, напротив, вряд ли смогут утвердиться.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Откуда и куда идет наша наука» (1932)
2. Тезис о саморазрушении капитализма#
Поскольку капиталистическое предпринимательство в силу собственных достижений имеет тенденцию автоматизировать прогресс, мы делаем вывод, что оно имеет тенденцию делать самое себя излишним — рассыпаться под грузом собственного успеха.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
Для Шумпетера (он и в этом моменте следует диагнозу, который поставил обществу модерна Вебер) капитализм является не только двигателем современной цивилизации, но и неумолимым могильщиком и разрушителем старого, докапиталистического мира с его монархическо-аристократическим общественным порядком и религиозно-метафизическим ценностным укладом. Но если для Макса Вебера капитализм представлял собой наивысшую и заключительную ступень процесса рационализации, то Шумпетер спустя двадцать лет после появления последнего произведения Вебера «Хозяйство и общество» (1921/1922) пошел на шаг дальше. Ввиду имманентной капитализму динамики непрерывных нововведений, приводящей к постоянному повышению эффективности и оптимизации экономической системы и современного жизненного мира, Шумпетеру кажется вполне логичным, что необходимо последовательно домыслить до конца веберовскую доктрину модернизации, говорящую о роковом и неуклонном продвижении машины рационализации. При этом он приходит к выводу, что капитализму присуща не только сила, разрушающая старые, традиционные стены и структуры, но также тенденция подрывать и обрушивать свой собственный фундамент. И происходит это не из-за его собственных возможных внутренних противоречий, как утверждали Маркс и поколения его последователей, а на основании его всеобъемлющего и убедительного успеха — именно триумфальное победное шествие капитализма и становится автоматически знаком начала его конца.
Дело в том, что, по мнению Шумпетера, капитализм с его беспрестанно работающим двигателем инновационной рационализации неизбежно движется к «радикальной механизации» и полному «отказу от неэффективных методов работы», а равно к сплошной автоматизации всей экономической системы с тем следствием, что трудовые и производственные процессы будут как оптимизированы до последней детали, так и шаг за шагом отчуждены от человека и обезличены. Одновременно возникнут огромные бюрократизированные корпорации («гиганты»), предназначенные лишь для того, чтобы эффективно руководить и управлять автоматизированными трудовыми и производственными процессами. Место индивидуальных решений и инициатив займет массовая рационализированная и специализированная офисная работа, в которой примат предсказуемости и предварительного расчета вытеснит и смелые образы будущего, и нестандартные идеи отдельных оригиналов и нонконформистов.
Фатальным же в этой в высшей степени рационализированной среде будет, по мнению Шумпетера, то, что главная движущая сила капитализма — самостоятельный, напористый предприниматель-новатор — в мире анонимных и функционирующих чисто механически крупных концернов утратит свое место и значимость, инициативный индивид станет более или менее излишним. Ему на смену идут менеджеры-бюрократы, высокопоставленные управленцы, выполняющие положенную им трудовую норму и создающие внутри корпораций для ведения научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ команды специалистов, которые, в свою очередь, также лишь выполняют конкретные заказы, задания и указания.
Однако жертвой продолжающегося процесса рационализации станет не только фигура предпринимателя-новатора. Изначальный плюрализм капиталистического экономического порядка с его многообразием малых и средних предприятий сменится «монокультурой» немногочисленных крупных экономических центров («гигантских машин»). Место традиционных компаний, принадлежащих одному владельцу или семье, займут большие монополии и акционерные общества, что шаг за шагом будет вести в том числе к выхолащиванию изнутри институциональной основы капитализма (частной собственности и свободы контракта). Ведь частное владение экономическими предприятиями и частная собственность на них уступают анонимному и распыленному владению акциями — материальные активы, такие как административные здания, заводские цеха, станки и оборудование, становятся частью абстрактного пакета акций, так что реальная собственность больше не привязана к конкретным лицам. То же касается руководства предприятиями, поскольку менеджеры-бюрократы не инвестируют в закупки и поддержание работоспособности оборудования свой капитал и не зависят напрямую от полученной прибыли: им, как и всем прочим служащим, регулярно выплачивается установленная договором заработная плата. В результате утрачивается личная связь с собственностью и ответственность за нее, исчезает готовность и мотивация заботиться о ней всеми имеющимися силами:
Дематериализованная, лишенная своих функций и отстраненная собственность не впечатляет и не внушает чувства преданности, как собственность в период своего расцвета. Со временем не останется никого, кого бы реально заботила ее судьба, ни внутри больших концернов, ни за их пределами.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Постепенному распаду подвергается в ходе непрерывно совершающегося процесса рационализации и вторая несущая опора капитализма — всеобщая свобода контракта. Место контракта, лично согласованного между работодателем и работником, занимает стандартизированный унифицированный трудовой договор. Существовавшие прежде индивидуальные деловые отношения между изготовителями и оптовыми покупателями, между производителями и клиентами тоже заменяются стандартными договорами.
Поскольку для Шумпетера, как и для Маркса, капиталистический экономический порядок неразрывно связан с определенной исторической общественной формацией (буржуазией), то постепенное саморазрушение и самоликвидация капитализма ведет также к экзистенциальным социокультурным последствиям. Упадок самостоятельно действующей новаторской предпринимательской элиты и руководимых ею малых и средних предприятий означает не только конец некогда значительных и могучих предпринимательских династий, сформировавшихся прежде всего в XIX веке. Он означает также распад всей социальной среды буржуазного общества, когда-то выросшей на плодородной почве усиливавшегося предпринимательства, его социальных переплетений и сетей. Промышленники, фабриканты, коммерсанты, торговцы, банкиры — все они, как и независимые предприниматели, были действительными субъектами, поборниками и гарантами частной собственности и свободы контракта. В ходе перманентного разрушения буржуазной среды происходит, наконец, и распад буржуазного общественного порядка с его системой ценностей, в котором центральное место наряду с обеспеченным буржуазии правом собственности занимала главным образом буржуазная семья.
Роковую угрозу для капитализма, по Шумпетеру, несет, кроме того, определенный созданный им самим склад ума: борьба со старым светско-религиозным укладом Средневековья, которую стремящиеся к социальному возвышению буржуазные слои вели прежде всего в XVII и XVIII веках, породила независимую, уверенную в себе и чуткую интеллектуальную элиту, ныне не менее критично относящуюся к тенденциям и последствиям индустриализации и развития капитализма. Именно ее скептицизм выливается в широкую солидарность с целями рабочего движения, устанавливает в обществе климат враждебности к капитализму и его интересам, а в сочетании со всеобщими устремлениями современных обществ «к обеспеченности, равенству и регулированию (экономической инженерии)» оказывает колоссальное влияние на законодательство, правосудие и административную практику на государственном уровне.
Результатом становится готовность государства вмешиваться с целью регулирования в капиталистический уклад экономики и постоянное нарастание такого вмешательства, что еще больше подтачивает и без того находящиеся в состоянии разложения опоры капитализма. Так, всеобщую свободу контракта подрывают и регулирование государством вопросов оплаты труда (например, путем установления отчислений на социальное страхование или минимальной заработной платы), и государственные предписания относительно условий труда или производства (например, путем введения определенных экологических требований или стандартов качества). Изначальный смысл частного владения и частной собственности тоже пошагово размывается государственными актами налогового законодательства, позволяющими систематически перераспределять имущество. Картину дополняют макроэкономические интервенции государства с целью, например, смягчить ослабление конъюнктуры или противодействовать угрозе инфляции, а также тот факт, что государство даже само становится субъектом хозяйствования, создавая или приобретая предприятия (в сфере транспорта, энергетики, коммунального водоснабжения и т. д.), чтобы обеспечивать надлежащее снабжение населения или проводить определенную ценовую политику.
3. Трансформация капитализма в социализм#
Вполне вероятно, многие противники социализма согласятся с тем выводом, к которому мы пришли [о трансформации капитализма в социализм. — Ф. Ш.], однако сделают определенную оговорку. «Да, конечно, — скажут они, — если управлять социалистическим обществом будут полубоги, а населять его — архангелы, то, возможно, все пойдет в соответствии с вашей схемой. Но беда-то в том, что в вашем распоряжении не небесные создания, а простые смертные. А значит, капитализм с его системами мотиваций, разделения ответственности и вознаграждений — это лучшая если и не из всех мыслимых, то, во всяком случае, из всех практически осуществимых альтернатив.
В этом ответе есть зерно истины. […] С другой стороны, […] чтобы управлять социалистической экономикой, никаких полубогов не потребуется, ибо… если трудности переходного периода преодолены, дальше задача не только не сложнее, но даже проще, чем та, которую приходится решать капитанам индустрии в современном мире.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
Подавляющее большинство приверженцев Маркса в начале XX века предсказывало, что трансформация капитализма в социализм произойдет как внезапный и сопровождающийся насилием взрыв, как радикальный и масштабный слом старого буржуазно-аристократического порядка, как великая революция, возглавляемая рабочим классом — и спустя почти 70 лет после выхода в свет «Коммунистического манифеста» (1848) российские большевики под руководством Ленина (1870–1924) и Троцкого (1879–1940), совершив в октябре 1917 года насильственный переворот, стали примером и прототипом для всемирного социалистического движения. В то же время Йозеф Шумпетер, технически и трезво мыслящий экономист, приходит к совершенно иной оценке. Для него как саморазрушение капитализма, так и переход к социализму и его становление являются стадиями и элементами одного и того же процесса рационализации, который совершается столь же неудержимо, сколь и автоматически, независимо от действий отдельных человеческих субъектов. И, соответственно, мы здесь будем иметь дело не с разрывом или резкой сменой, а с постепенным эволюционным переходом одной системы в другую, ключевую роль в подготовке которого будет играть не какое-то движение, партия или ударный отряд социалистов, а сама динамика капитализма. Именно она, с одной стороны, вызывает разрушение его собственной институциональной рамки, а с другой — одновременно создает такие новые институциональные образования и механизмы, которые обеспечат позднейшему социалистическому экономическому порядку оптимальные условия существования и функционирования. К последним относятся:
• сильное государство, в определенных отраслях либо самостоятельно выступающее в качестве субъекта хозяйствования, либо путем регулирующих мер существенно вмешивающееся в общий экономический процесс;
• небольшое количество крупных бюрократизированных экономических центров, занимающих положение, близкое к монопольному, которые практически обескровили многоплановую плюралистическую конкуренцию малых и средних предприятий;
• усыхающая и вымирающая среда буржуазии, прежний носитель частной собственности и свободы контракта.
С той же уверенностью, с какой Шумпетер полагает социализм наивысшей ступенью и конечным итогом многовекового процесса рационализации (который, впрочем, не обязательно завершится ни к 1942, ни к 2042 году, а, возможно, лишь в далеком будущем), он заявляет, что можно делать суждения исключительно об экономическом, но не об общественном, социальном или политическом устройстве социализма. Капиталистическому экономическому порядку, которому сопоставлена и определенная социальная среда, и некоторая система духовно-нравственных ценностей. В противоположность этому общества с социалистическим укладом экономики, на взгляд Шумпетера, в культурном плане отличаются абсолютной индифферентностью и гибкостью: они могут иметь эгалитаристское или иерархическое устройство, строиться на религии или атеизме, быть аристократическими или пролетарскими, склоняться к национализму или интернационализму, пацифизму или милитаризму. Формулируя такое чисто технико-экономическое понимание социализма, Шумпетер резко оппонирует расхожим представлениям своего времени о социализме и коммунизме, он не признает Советский Союз полноценным примером успешного социализма и не считает марксистский идеализм и мессианство вкупе с их общественно-политическими нравственными идеями обязательной составляющей социалистического экономического порядка.
Среди социалистов есть такие, кто проявляет неизменную готовность блаженно предаваться отвлеченным рассуждениям на этот счет, прославляя справедливость, равенство, свободу вообще и свободу от «эксплуатации человека человеком» в частности, витийствовать о мире и любви, о разбитых оковах и высвобождаемой энергии в сфере культуры, об открывающихся широких горизонтах и новых возможностях самореализации личности. Но все это не выходит за пределы того, о чем говорил Руссо, с добавлением определенных усовершенствований со стороны Бентама.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Соответственно, социализм определяется, по Шумпетеру, как экономическая система, в которой нет ни значимого частного влияния и инициативы, ни конкурирующих субъектов хозяйствования, так что вся экономическая активность концентрируется вокруг одного центрального административного органа, который осуществляет полный контроль производственного процесса и полностью владеет всеми средствами производства (оборудованием, материалами, инструментами) и производственной инфраструктурой (фабриками, складами, административными зданиями). Этот центральный орган организован, по Шумпетеру, соответственно условиям современного общества как гигантский бюрократический аппарат с иерархической структурой подразделений. Кроме того, он обладает единоличными полномочиями и компетенциями на разработку и осуществление всеобъемлющих экономических планов, в рамках которых определяются параметры и ведется регулирование процессов как собственно производства, так и распределения произведенных благ; иначе говоря, определяется, когда, где, кем и каким способом что производится и кто что из этого каким образом должен получить.
Рис. 35. Предсказанная Шумпетером трансформация от капитализма к социализму
Источник: автор на основании Schumpeter (1942).
Убеждение Шумпетера, что социалистическая экономическая система раньше или позже утвердится, тесно связано с тем, что он придерживается парадигмы рационализации, выражающейся в постоянной оптимизации и повышении эффективности трудовых и производственных процессов в экономике. Как монополистические крупные корпорации, пользуясь своим преимуществом рационального управления трудом и производством, смогли взять верх над плюралистическим конкурентным капитализмом малых и средних предприятий, так и упомянутый могущественный центральный орган с его всеобъемлющими и неограниченными компетенциями, по мнению Шумпетера, шаг за шагом будет теснить крупные концерны, все еще существующие в режиме конкуренции. Ведь концентрация всей экономической деятельности вокруг одного центрального субъекта хозяйствования позволяет свести к минимуму присущие любому экономическому кругообороту колебания, неопределенность и перекосы: становится возможным регулировать и смягчать конъюнктурные кризисы и спады в экономике, сдерживать и замедлять распространение их роковых последствий, которые довелось пережить США и Европе главным образом в 1930-е годы. Централизованное управление, четкие иерархии и координация всех каналов связи дадут возможность «посредством распоряжения» корректировать негативные тенденции в развитии экономики, например, перепроизводство, и устранять прочие недостатки и слабости, влияющие на работоспособность экономики. Благодаря тому, что исчезнет свойственное капиталистическому укладу беспрерывно усиливающееся и ускоряющееся конкурентное давление, провоцирующее на решения, рассчитанные в первую очередь на ближайшую перспективу, станет, далее, возможно наладить опережающее и более последовательное экономическое планирование, способное гораздо более рационально реагировать на средне- и долгосрочные направления и тенденции развития. Наконец, полный перенос экономической жизни из частного сектора в государственный приведет также к окончательному исчезновению парализующих конфликтов и столкновений интересов между прежней частнокапиталистической экономикой и государством, а значит, к дальнейшему росту производительной мощи системы в целом.
Для самого Шумпетера экономические выводы, которые он делает в «Капитализме, социализме и демократии», выражают глубокую личную дилемму: считая себя сторонником консервативно-буржуазного и либерально-капиталистического экономического порядка и ценностного уклада, он, однако, в силу своего добровольно принятого научного кредо нейтральности и объективности в традиции Вебера и Кельзена был вынужден, вопреки личным пристрастиям, прогнозировать упадок этого самого порядка. Почти меланхолично звучит данная им в одиннадцатой главе характеристика «капиталистической цивилизации»:
Радикалы могут сколько угодно твердить, что народные массы вопиют о спасении от невыносимых мук и потрясают своими цепями в темноте и отчаянии, но, конечно, никогда не было так много личной свободы духа и тела для всех, никогда еще господствующий класс не проявлял такой готовности не только мириться со своими смертельными врагами, но даже и финансировать их, никогда не было столько живого сочувствия к подлинным и надуманным страданиям, столько готовности взять на себя тяжелую ношу, сколько в современном капиталистическом обществе…
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
III. Теория реалистической демократии Шумпетера: тезис о несостоятельности классической доктрины демократии и ее пересмотр в «другой теории демократии»#
Проблема демократии заняла видное место в данной работе именно потому, что стало ясно: определить позицию по вопросу об отношении между социалистическим способом организации общества и демократической формой правления невозможно без достаточно глубокого анализа последней.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия. Предисловие к первому американскому изданию (1942)
У Шумпетера не вызывает ни малейших сомнений, что капиталистический экономический порядок с его принципами неприкосновенности частной собственности и свободной, неограниченной рыночной конкуренции и демократический политический строй с его либерально-эгалитаристской доктриной неограниченного самоопределения каждого индивида и выводимого отсюда неограниченного и полного суверенитета всего политического коллектива («суверенитет народа»), вновь и вновь периодически переживавшей расцвет, начиная с просвещенного XVIII века, совместимы друг с другом и могут образовывать функционирующее единство. И мало того, что оба они опираются на один и тот же общественный слой (буржуазию), зиждутся на одной и той же «рационалистической трактовке человеческих действий и жизненных ценностей» — демократия, по Шумпетеру, в конечном счете представляет собой исторический продукт капиталистической динамики и практически немыслима в отрыве от нее: «…и вся демократия, какую только знало человечество, если не считать демократии крестьянских общин, исторически возникла вслед за современным и античным капитализмом». Но поскольку как капитализм, так и буржуазию рано или поздно неминуемо ждет верная гибель, для автора «Капитализма, социализма и демократии» совершенно автоматически встает большой вопрос: неизбежен ли также упадок демократической формы правления, изначально укорененной в буржуазном капитализме или совместить демократию и будущий социалистический уклад все-таки возможно? Этот вопрос — без всякой привязки к труду Шумпетера — вызвал глубокие, в высшей степени поляризованные общественно-политические дебаты в США и в Европе 1920–1930-х годов, в ходе которых сформировались два непримиримо противостоящих друг другу фронта. Либеральные интеллектуалы категорически исключали совместимость демократического политического и социалистического экономического порядка, считая неразрывной концептуальную связь между политическими и экономическими свободами автономно действующего индивида. В то же время интеллектуалы-социалисты утверждали полностью противоположное: действительная демократия якобы осуществима исключительно в рамках коммунистической идеологии и коммунистического общественного строя, поскольку народ и индивид лишь тогда получат в свое распоряжение фактическую и полную политическую власть, свободу и суверенитет, когда экономическая власть «класса капиталистов» (буржуазии), которая в общественной действительности с ее доминированием материализма делает настоящий суверенитет народа невозможным, будет сломлена и ликвидирована.
Шумпетер отвергает обе позиции, оппонируя тем самым (как он уже поступил в своей экономической теории) как либерально-капиталистическому, так и социалистическо-марксистскому мейнстриму своего времени. На социалистическую претензию на исключительность он возражает, что тезис Маркса о непосредственной и односторонней связи между соотношением сил в экономике и объемом политической власти не подтверждается общественной реальностью и не может быть аргументированно обоснован с позиций экономической теории — и что вполне может существовать исправно функционирующий демократический режим, не связанный неразрывно с марксистско-ленинской моделью общества. Сторонникам либерализма с их догмой о принципиальной несовместимости демократии и социализма Шумпетер возражает, что такая совместимость возможна именно в том случае, если пользоваться чисто техническим понятием социализма, в котором отсутствуют какие-либо идеологически-мессианские импликации и которое ограничивается только и единственно описанием механического способа функционирования экономической системы.
Однако этот тезис о третьем пути между непоколебимыми общественно-политическими лагерями того времени, допускающий возможность сосуществования демократического политического и социалистического экономического порядка, а равно предсказывающий демократии как форме правления стабильное будущее независимо от обреченных на гибель буржуазии и капитализма, требует для своего осуществления выполнения ряда условий. Во-первых, нужно коренным образом пересмотреть далекую от действительности классическую доктрину демократии и сформулировать другую теорию демократии, которая будет реалистической; во-вторых, трансформация к социалистическому экономическому порядку должна происходить так, чтобы не следовать антидемократическим моделям поведения и не порождать антидемократические институты; в-третьих, необходимо, чтобы имели место определенные общественные рамочные условия.
1. Понимание демократии в первой половине XX века: влияние классической теории демократии#
Доктрина, которая в качестве фундамента морали принимает пользу, или принцип наибольшего счастья, исходит из того, что действия являются правильными или неправильными в той мере, в какой они соответственно способствуют или препятствуют увеличению счастья.
Джон Стюарт Милль. Утилитаризм (1861)
Для ревизии современных Шумпетеру расхожих воззрений на демократию (получивших у него обобщенное название «классическая доктрина») он избрал средний путь между подходами своего идейного вдохновителя Макса Вебера и своего товарища по Венскому университету Ганса Кельзена. Вебер, формулируя реалистическую теорию демократии, полностью игнорировал историю демократических идей и отрицал их полезность, а Кельзен предложил гибридную концепцию, пытаясь приспособить демократическую идею к социальной действительности. Шумпетер же, хотя и следует логике Кельзена в поэтапной редукции и деконструкции «классической» доктрины, на последнем шаге совершает разворот на 180 градусов, так что в итоге получается определение реалистической демократии веберовского типа, в котором больше ничего не остается от изначальной идеи демократии.
Формы политического устройства (политические порядки) представляют собой, на взгляд Шумпетера, в первую очередь состоящий из институтов функциональный организм (Funktionskörper). Соответственно, их анализ и дефиниции должны первично ориентироваться на технический и методологический принцип их функционирования. Итак, демократия — это метод принятия «законодательных актов и административных решений» (то есть властвования, правления / Herrschaft) с участием всего народа (народовластие), опирающийся при этом на определенный набор институтов, которые организуют и имплементируют этот процесс поиска решений в политической действительности (осуществление народовластия). Из этого определения метода невозможно, для начала, вывести какие-либо этические импликации, поскольку утверждение о субъекте властвования (народ) и его способе властвования (посредством институтов) не содержит суждения об этических качествах данного субъекта. То есть народ и его институты могут быть как хороши, так и плохи, принимать как правильные, так и неправильные решения, так что этим они не отличаются от прочих субъектов властвования (монархов, олигархов) с их институтами. Метаюридические вспомогательные концепции (скажем, предположение о заключении «изначального» договора между свободными индивидами или гипотеза вечно действующего естественного права) не являются для Шумпетера неотъемлемой составляющей демократического метода, а представляют собой всего лишь появившиеся в привязке к конкретным историческим событиям фиктивные «подменные конструкции», чтобы перенести божественное право, которое некогда приписывалось королям, на новую «святыню» (индивида/народ):
Это особенно заметно в Англии прежде всего на примере творчества Джона Локка. Как политический мыслитель, под видом общих философских рассуждений он просто выступал против Якова II и активно поддерживал своих друзей вигов, которые провозгласили себя творцами «Славной революции». Это обстоятельство объясняет шумный успех его рассуждений, которые без такого практического довеска были бы ниже всякой критики. Цель правительства — благо народа, а это благо состоит в защите частной собственности, для чего люди и «объединяются в общество». Ради этой самой цели [общественного блага] граждане собираются вместе и заключают Общественный договор о своем добровольном подчинении королевской власти. Этот договор ныне нарушен королем, собственность и свобода нагло попираются, а потому сопротивление такой власти вполне оправдано, поскольку так считают виги — аристократы и представители лондонского торгового класса.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Данная выше дефиниция демократического метода допускает толкование, что демократия имеет место, когда народ в общем случае одобряет, поддерживает и санкционирует законодательные и административные решения своих институтов правления, — но это будет верно и для «освященных Божьей милостью» монархий либо светских диктатур. Поэтому требуется внести в дефиницию содержательное уточнение, а также устранить этическую индифферентность, что позволит аналитически четко и однозначно отграничить демократию от прочих форм государственного устройства. Следовательно, «классическую» интерпретацию демократии для Европы и Соединенных Штатов Америки первой половины XX века можно сформулировать так:
…демократический метод есть такая совокупность институциональных средств принятия политических решений, с помощью которых осуществляется общее благо путем предоставления самому народу возможности решать проблемы через выборы индивидов, которые собираются для того, чтобы выполнить его волю.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942) [выделение наше. — Ф. Ш.]
Основу такого восприятия демократии образует, по Шумпетеру, комплекс из трех посылок. Предполагается, во-первых, что существует ясное определение общего блага, позволяющее однозначно классифицировать политические действия и решения на правильные и неправильные либо хорошие и плохие. Во-вторых, это общее благо можно в конечном счете донести до понимания всех членов сообщества путем рациональной аргументации, так что каждый индивид будет не только в состоянии осознать, в чем состоит общее благо, но и принципиально готов ориентироваться на него в своих действиях, принимая в публичном пространстве активное и ответственное участие в осуществлении этого общего блага. В-третьих, существует прямая соотнесенность между общим благом и волей народа, поскольку по совокупности индивидуальных воль, политически обусловленных способностью к познанию и готовностью действовать, можно сделать непосредственный вывод о всеобщей политической воле, ergo воле народа.
В политических системах, в основу которых положено такое классическое понимание демократии, оказалось чрезвычайно непрактичным собирать граждан для обсуждения всех политических вопросов и задач, поэтому — «в целях удобства», как пишет Шумпетер, — на голосование посредством референдума выносятся только наиболее важные решения. Дополнительно путем всеобщих выборов формируется комитет (совет, ассамблея, парламент), который представляет народ и, хотя и не в силу заключения договора или юснатуралистических допущений, но по меньшей мере технически, служит голосом и выразителем воли народа. Опять-таки, для «удобства» и чтобы совладать со сложной политической действительностью этот большой комитет дополняется многочисленными меньшими комитетами (рабочими группами, комиссиями, министерствами), каждый из которых сосредоточивается на отдельной тематической сфере. В их состав включают специалистов и профессионалов, которые, однако, связаны волей народа и исполняют ее. Наконец, среди всех этих небольших комитетов определяется еще «комитет для общих задач», отвечающий за контроль дел «текущего управления» и руководство ими и потому стоящий во главе всей системы (премьер-министр, кабинет, правительство).
Идейный фундамент классической доктрины, задававшей тон в тогдашнем понятии демократии, составляли, по Шумпетеру, прежде всего те теории о суверенитете народа и представительстве, либерализма и эгалитаризма, которые «под влиянием возрождения воззрений древних греков» с конца XVII века создавали в Европе и североамериканских колониях оригинальную «социальную философию политического тела» и с началом политических восстаний и революций 1770–1790-х годов развили такую общественную и интеллектуальную мощь, что их отголосок стал одним из существенных факторов, формирующих современную философию государства в XX веке. По мнению Шумпетера, эту классическую доктрину демократии особенно наглядно и выразительно репрезентуют два человека, какими бы принципиально различными ни казались выдвигаемые ими политические идеи, теории и представления об обществе: Жан-Жак Руссо (1712–1778) и Джереми Бентам (1748–1832).
Политическая философия Руссо, разработанная главным образом в трактате «Об общественном договоре» (1762), выступает воплощением широкого просветительского эмансипаторного движения XVIII века с его идеалом свободного и самостоятельно определяющего свою судьбу индивида. Этот индивид благодаря своему рассудку, разуму и автономной воле освобождается из «несовершеннолетия по собственной вине» (selbstverschuldete Unmündigkeit; И. Кант. «Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?», 1784) и самостоятельно разрывает и разбивает оковы, наложенные на него старым аристократическо-клерикальным общественным строем. Место Бога и религии занимает отныне природный и метафизический разум, доступ к которому посредством воспитания свободно открыт как для каждого человека, так и для каждого народа, что позволяет Руссо говорить также о неподкупной и всегда верной воле народа («воспитать людей и затем дать им свободно голосовать»).
Моральная философия Бентама, изложенная прежде всего во «Введении в основания нравственности и законодательства» (1789), напротив, представляет собой образец той чисто материалистически-рационалистической философии, которой предстояло занять особенно прочные позиции в течение XIX века. Хотя и для нее в центре внимания по-прежнему стоит просвещенный индивид как основной субъект всех общественных и политических процессов, однако в ее построениях не найти никаких естественно-правовых или метаэтических отсылок. На смену метафизическому разуму приходит радикальный эмпиризм, ориентированный исключительно на утилитарную оптимизацию личного и общественного счастья в посюстороннем мире.
Джон Стюарт Милль и его роль в глазах Шумпетера: связующее звено в теории демократии между Жан-Жаком Руссо и Джереми Бентамом#
Воплощением плодотворного синтеза и объединения обоих основных сущностных принципов «классической доктрины демократии» предстает, по мнению Шумпетера, политическая философия Джона Стюарта Милля (1806–1873). Модифицируя и уточняя ключевые тезисы утилитаризма по Джереми Бентаму (рационализм, гедонизм, индивидуализм) и сводя их с идеалом воспитания и идеей естественности Жан-Жака Руссо, Милль, кроме того, интегрирует в свою модель политики и демократии эмпиризм и либерализм Джона Локка и концепцию репрезентативной демократии авторов «Федералиста» и Алексиса де Токвиля (1805–1859). На то место, которое у Фомы Аквинского (1225–1274) занимал божественный разум, а у Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831) мировой дух, Джон Стюарт Милль ставит ориентированный на посюсторонний мир естественный рационализм развитых обществ с их свободными, самоопределяющимися и ответственными индивидами. Внутри этого антитеологического и антиметафизического универсума имеет значение только и единственно конкретная жизненная действительность отдельного человека и общности, к которой он принадлежит; в свою очередь, эта общность, согласно утилитаристскому пониманию, есть не что иное, как сумма ее отдельных членов. Общим для всех индивидов (членов сообщества), по Миллю, является то, что их мышление, действия и чувства как в частном, так и публичном пространстве в конечном итоге всегда направлены на стремление к счастью, то есть на максимизацию собственной пользы и минимизацию боли и страданий. Соответственно, возможен лишь один истинный и действенный жизненный и моральный принцип: нравственно правильным и благим будет то, что содействует счастью индивида либо сообщества индивидов и увеличивает его, нравственно неправильным и дурным — то, что уменьшает счастье индивида либо сообщества индивидов и увеличивает их страдания. Поскольку Милль, как до него Локк, в своих построениях исходит из сообщества свободных и равных индивидов и кладет в основу очевидный эмпирический факт, что полное счастье всех в одно и то же время недостижимо, то далее его рационалистически и математически обоснованный моральный принцип позволяет ему назвать наилучшей из возможных ту общность, в которой реализуется «наибольшее счастье наибольшего числа людей». Ключом к политической теории Милля является, во-первых, убеждение, что указанный принцип максимизации пользы и счастья индивида и коллектива хотя и укоренен в человеческой природе, однако — в отличие от представлений Локка — не требует дополнительно естественно-правового или какого-либо еще божественного или метафизического обоснования. Второй ключевой момент — это предположение Милля, что каждый отдельный человек в силу своих рациональных способностей в состоянии осознать этот единственно верный жизненный и моральный принцип утилитаризма, следовать и подчиняться ему, а также выбирать те средства, которые пригодны для осуществления данного принципа, и различать их по качеству пользы для индивидов и сообщества.
Впрочем, какими бы прочными ни были эта убежденность и вера в потенциал человека по осознанию и осуществлению рационалистическо-утилитаристской идеи о наибольшем счастье наибольшего числа людей, «наилучшая из возможных общностей», по мнению Милля, не появится сама по себе, не сформируется автоматически. Путь к такой общности ведет через ряд ступеней эволюции и развития, от примитивных общностей к современному государству, и достичь цели на этом пути возможно, лишь если члены сообщества посредством образования и воспитания будут подняты до определенного уровня цивилизованности. Последнюю и высшую ступень такого процесса эволюции государства Милль видит в представительной демократии, в которой все граждане вовлечены в политические дела и при максимальной пассивности государства самостоятельно и ответственно способствуют развитию общности и защищают свои права и интересы.
Из всех этих соображений видно, что единственная форма правления, вполне удовлетворяющая всем требованиям социального бытия, — та, в которой принимает участие весь народ; что исполнение даже самой ничтожной общественной функции полезно; что участие должно быть повсюду настолько велико, насколько это допускает общий уровень культуры, достигнутый данной общностью, и что, наконец, ничто не может быть так желательно, как допущение всех к участию в управлении страною. Но так как в общности, если она превышает своими размерами маленький город, все члены могут лично принять участие только в самой ничтожной части общественных дел, то идеальным типом совершенной формы правления может быть только представительный.
Джон Стюарт Милль. «Рассуждения о представительном правлении» (1861)
Джон Стюарт Милль: важные труды по теории демократии:
• «О свободе» (1859);
• «Рассуждения о представительном правлении» (1861);
• «Утилитаризм» (1861).
2. Критика и ревизия «классической доктрины» демократии#
И есть правда в мысли Джефферсона о том, что в конечном счете народ мудрее каждого отдельно взятого индивида, или в высказывании Линкольна о невозможности «дурачить всех все время». Но оба эти высказывания не случайно подчеркивают долгосрочный аспект. […]
Если в краткосрочной перспективе можно одурачить всех и заставить их принять то, чего они на самом деле не хотят, …то никакое количество ретроспективного здравого смысла не меняет главного вывода: не народ в действительности поднимает и решает вопросы, эти вопросы, определяющие его участь, поднимаются и решаются за него.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
В третьей книге своей «Веселой науки» (1882/1887) Фридрих Ницше знаменитой фразой «Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили!» оповестил об окончательном упадке всех религий и сформированной в русле христианства метафизики (аналогом чему стал веберовский диагноз о «расколдовывании мира»). Подобно ему, Йозеф Шумпетер спустя более полувека провозгласил, что «мертв» и индивид, который в своих суждениях и действиях в общественно-политическом пространстве руководствуется мерилом разума или утилитаристско-рационалистическими соображениями, — ключевое звено в теориях демократии по Руссо и Миллю. Однако прежде чем выступить в свой сокрушительный поход против духовного и идейного ядра классической доктрины демократии, Шумпетер для начала намерен покончить с двумя фундаментальными методологическими заблуждениями этой концепции: иллюзией «общего блага» и связанной с ней иллюзией «воли народа».
Как и Ганс Кельзен, еще в 1920-е годы резко критиковавший руссоистскую идею о гомогенном народном теле, Шумпетер также доказывает аргументами, что в политической реальности нет и не может быть единого представления о цели государства (Staatszweck), так называемом «общем благе». Ведь в современных сообществах, по его замечанию, находятся не только люди различного возраста и пола, живущие в разном семейном и профессиональном окружении, но и сформировавшиеся в совершенно различных социальных, культурных и религиозных условиях, а это необходимым образом ведет к тому, что всегда будут разные представления о том, что же является «общим благом». При этом Шумпетер считает, что компромисс, нацеленный на примирение мнений и интересов — способ, которому отчасти отдавали предпочтение Вебер и Кельзен, — в конечном счете тоже ведет в тупик, поскольку по некоторым принципиальным вопросам просто невозможны ни компромиссы, ни консенсус:
…потому что высшие ценности — наши взгляды по поводу того, как должна быть устроена жизнь и общество, — нельзя втиснуть в рамки простой логики. …Американцы, говорящие: «Мы хотим, чтобы наша страна вооружилась до зубов и затем боролась за то, что мы считаем правильным, в масштабе всей планеты», и американцы, говорящие: «Мы хотим, чтобы наша страна наилучшим образом решала свои проблемы, ибо только тем она может служить всему человечеству», придерживаются непреодолимо разных ценностей, которые компромисс может привести только к деградации.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Но даже если все-таки удастся как-то преодолеть эту проблему путем рационалистического сопоставления затрат и пользы и достичь некоего согласия относительно конкретного содержательного наполнения «общего блага», то, по мнению Шумпетера, люди столкнутся с теми же трудностями, как только встанет вопрос о путях и средствах его достижения.
С признанием невозможности существования ясно и однозначно определяемого «общего блага» либо четко очерченного пути к осуществлению такового должен пасть и второй бастион классической доктрины — концепция единой «воли народа». Если народ имеет различные представления о политических устоях и целях своего сообщества, то он не будет говорить единым голосом и, соответственно, не будет артикулировать своей единой воли, понимаем ли мы ее как утилитаристскую договоренность в соответствии с нравственными законами по Бентаму и Миллю или как мистическо-метафизическую «общую волю» (volonté générale) на манер Руссо.
Хотя чисто теоретически было бы вполне возможно зафиксировать волю всех членов сообщества, но результатом будет обширный конгломерат различных и разнообразных мнений и интересов, включающий радикальные и умеренные позиции, детально проработанные и огульные политические концепции. Шумпетер сомневается, что учет этого конгломерата непременно позволит принимать решения, которые будут лучше и рациональнее для сообщества, нежели те, что принимаются в рамках упорядоченного процесса отдельной личностью или небольшой группой лиц. Тем самым он оспаривает легендарное определение демократии, которое дал Авраам Линкольн в своей знаменитой «Геттисбергской речи» (1863), произнесенной на пике Гражданской войны в США: Линкольн постулировал тогда прямую связь между правительством, сформированным из народа (government by the people), и правительством, действующим ради народа, то есть для пользы народа (government for the people).
Наступление на утилитаристско-рационалистический образ человека у Бентама и Милля, сложившийся на фундаменте эмансипаторных движений Просвещения во главе с Жан-Жаком Руссо, («утилитарный рационализм мертв») Шумпетер ведет по двум направлениям: во-первых, с точки зрения весьма популярной в его время «теории психологии масс» (точнее, как отмечает Шумпетер, «психологии толпы» безотносительно к ее классовой принадлежности / Massenpsychologie), а во-вторых — с позиций собственной экономической критики представлений о так называемом homo oeconomicus. Важными отправными точками и ориентирами ему служат при этом работы Гюстава Лебона «Психология масс» (1895), Грэхема Уоллеса «Человеческая природа в политике» (1908) и Вильфредо Парето «Трактат по общей социологии» (1916).
Это опровержение рационализма, на первый взгляд, кажется явным противоречием в логике Шумпетера, ведь в предыдущих главах он не уставал повторять мысль о неудержимом триумфальном шествии экономического и общественного порядка, основанного на оптимизации пользы, целесообразности и рационализме. Однако это противоречие разрешается, если учесть, что Шумпетер оперирует двумя разными понятиями рационализма: рационализация как надындивидуальное и осуществляющееся автоматически движение в макроэкономике в целом противопоставляется у него политическому рационализму отдельных индивидов либо политических тел коллективов и масс, действующих в публичной сфере современных государств и сообществ.
Гюстав Лебон (1841–1931) и феномен психологии масс#
И в то время, как все наши древние верования колеблются и исчезают, старинные столпы общества рушатся друг за другом, могущество масс представляет собой единственную силу, которой ничто не угрожает и значение которой все увеличивается. Наступающая эпоха будет поистине эрой масс.
Гюстав Лебон. Психология масс (1895)
Опубликованная в 1895 году работа Гюстава Лебона «Психология масс» (в других переводах «Психология толп»), несмотря на свой научно-популярный стиль — а возможно, именно благодаря ему — вызвала в начале ХХ века гигантский резонанс. Она в первую очередь направлена на критику общества и культуры своего времени и тем самым стоит в одном ряду с такими произведениями, как вышедшая двумя томами в 1918 и 1922 годах книга «Закат Западного мира» (в других переводах «Закат Европы») Освальда Шпенглера (1880–1936) и «Восстание масс» Хосе Ортеги-и-Гасета (1883–1955) 1929 года. Социальная философия Лебона строится вокруг фундаментального дуализма человека как разумного и рационального индивида, с одной стороны, и как движимого низкими инстинктами и неосознанными силами существа, принадлежащего массе, — с другой. В своем диагнозе эпохи Лебон говорит о неудержимом подъеме и наступлении масс, что для него равнозначно настолько же неудержимому упадку культуры и ценностей, гибели всех достигнутых прежде цивилизационных достижений: «Что бы там ни было, но мы должны покориться и пережить царство толпы, поскольку легкомысленные руки постепенно разрушили все преграды, которые могли бы ее удержать». Ссылаясь прежде всего на примеры Французской революции 1789 года и Парижской Коммуны 1871 года, Лебон определяет сущность «массы» на нескольких смысловых уровнях.
• Типологически масса может как возникать спонтанно (к примеру, в форме демонстрации или митинга), так и существовать постоянно (к примеру, как народная масса).
• Структурно речь может идти как о массе, существующей за пределами государственных и публичных учреждений (как, к примеру, избиратели или рабочие), так и об «организованной толпе» в рамках государственных и публичных учреждений (депутаты парламента или присяжные в суде).
• В моральном плане масса индифферентна и нейтральна в том смысле, что она равным образом способна вести себя «преступно» или «добродетельно» и «героически».
Однако ее специфический признак состоит прежде всего в том, что она является выражением совершенно особого психологического состояния собравшихся вместе людей, и лишь это состояние в итоге превращает толпу людей в людскую массу, причем независимо от того, идет ли речь в количественном отношении о дюжине человек или о целом народе. Главная задача, которую ставит перед собой Лебон, — выяснить, каковы причины того, что люди, только что находившиеся в толпе как автономные и самостоятельные индивиды, сливаются с другими людьми в массу, совершенно внезапно теряя при этом свою собственную осознанную индивидуальность. Первая причина — это порождаемое анонимностью толпы приращение власти, которое позволяет человеку отбросить все сдерживающие его препятствия нравственного порядка, ограничения, чувство ответственности и полностью отдаться своим изначальным инстинктам. Второе объяснение Лебон усматривает в особой форме психического заражения, охватывающего собравшихся вместе людей в силу появляющейся у них восприимчивости. Этот психологический феномен заставляет всех их, подчиняясь внешнему импульсу, двигаться в одном и том же направлении, что Лебон сравнивает с состоянием загипнотизированного, который бессильно и безвольно подчиняется гипнотизеру. Человек в массе становится легко соблазняемой марионеткой, автоматом, не способным управлять собой и действующим в полном отрыве от собственной совести, убеждений и ценностных представлений.
Привлекая существенные аргументы Лебона для обоснования своей критики исходных антропологических посылок философов-просветителей и утилитаристов, которые, по его мнению, далеки от реальности и ложны, Шумпетер делает акцент не столько на дуализме между индивидом и массой, но подчеркивает, прежде всего, различие между человеком в его непосредственном частном окружении и человеком в публичном политическом пространстве. Первый, и это Шумпетер вполне готов признать, может проявлять во всех вопросах, касающихся его личного окружения, семьи, профессиональных занятий и местного сообщества, значительную реалистичность и демонстрировать высокий уровень ответственности и самоопределенности. Здесь человек полностью в состоянии прозорливо просчитывать затраты и выгоды в сложных ситуациях, выносить рациональные суждения и принимать разумные решения.
Проблемы возникают как раз в тот момент, когда среднестатистический гражданин покидает хорошо знакомые ему области, где он как дома, и вступает в сферу межрегиональной, национальной и международной политики. Дело в том, что в ней царят иные принципы, взаимоотношения и закономерности, для понимания которых у него нет ни личностного контекста, ни личного опыта — чего он, однако, на самом деле не сознает. Если в сфере частной жизни способность человека разбираться в сложных ситуациях и судить о них была практически неограниченной, то теперь рациональный рассудок подводит его: ясное и целенаправленное мышление работает впустую, его воля, чувство реальности и устойчивость, укорененная в действительности непосредственной жизни, теряют четкость и определенность. Человек попадает в состояние, описанное Лебоном при анализе феномена массового поведения, когда не ему хватает дистанции, не хватает ответственности за собственные действия и рациональной самокритики. Вследствие этого смещаются также и этические границы, так что человек в сфере политического оказывается вполне готов и поддаваться «иррациональным предрассудкам и импульсам», и опускаться до безнравственных высказываний и поступков. Если внимание теории психологии масс в конце «долгого XIX века» привлекало главным образом нарастающее рабочее движение, то Шумпетер распространяет свой диагноз, критическую оценку «человеческой природы в политике» на все социальные среды современных сообществ, на слои общества как с высоким, так и низким уровнем образования, как на состоятельных, так и на малоимущих:
Стоит только сравнить отношение адвоката к резюме ведущихся им дел и его же отношение к политическим новостям, изложенным в газете, чтобы понять, в чем дело. В одном случае адвокат годами целенаправленной… деятельности обрел способность правильно оценивать значение имеющихся в его распоряжении фактов… В другом случае он не дает себе труда достичь необходимого для суждений уровня; он не дает себе труда обрабатывать информацию или применять к ней те каноны критического подхода, которыми он умеет пользоваться; у него не хватает терпения на длинные или запутанные доводы. […] Поэтому, как только обычный гражданин затрагивает политические вопросы, он опускается на более низкий уровень умственной деятельности. Он аргументирует и анализирует так, что это показалось бы ему самому инфантильным применительно к сфере его собственных интересов. Он вновь становится дикарем: его мышление становится ассоциативным и аффективным.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Уже в своих ранних сочинениях по экономической теории (1908/1912) Шумпетер критически отзывался о концепции homo oeconomicus, действующего и определяемого исключительно по рациональным критериям, и осуждал соответствующую теорию предельной полезности своих венских преподавателей как далекую от реальности. Теперь он аналогичным образом выступил в политической теории либо, соответственно, теории демократии, показывая, что утилитаристской идее homo politicus, действующего и определяемого по рациональным критериям, тоже место в царстве фикций и иллюзий.
Впрочем, Шумпетер идет в своей критике еще на шаг дальше, причем и здесь ключевой момент и отправную точку образует аналогия с экономической теорией. Не обладая достаточной способностью выносить политические суждения, индивид в своей роли гражданина государства не только является жертвой «несовершеннолетия по собственной вине», но и оказывается особенно уязвимым для влияния и манипулирования со стороны отдельных политических акторов и групп интересов. Хотя феномен действия под чужим влиянием и политического соблазнения легко можно проследить в истории вплоть до античной политики, в современных массовых обществах с массовым потреблением и средствами массовой информации, согласно Шумпетеру, он проявляет себя гораздо сильнее, поскольку политические элиты теперь применяют те же технологии введения в заблуждение и подспудного внушения, что и в пестром коммерческом мире потребления и рекламы. Так что и без того уже лишенный политических ориентиров индивид подвергается в публичном пространстве непрерывному обстрелу — на него сыплются легко усваиваемые политические тезисы и призывы, «логически-рациональные объяснения мира» и «разумные способы решения проблем», и эта бомбардировка продолжается, пока он не преисполнится убежденности, что речь идет о его собственных политических воззрениях, пожеланиях и интересах. На взгляд Шумпетера, в мире современной политики мощь этих целенаправленных атак на человеческое подсознание многократно больше, чем в мире коммерческой рекламы: если действенность убеждения и навязывания в отношении низкокачественного или негодного товара имеет уже чисто практические границы, то в политике якобы легкие и «логичные» решения и лозунги можно без труда постоянно «продавать» вновь и вновь как лучшую альтернативу сухим, сложным и многоаспектным объяснительным подходам. Здесь не остается места политической самостоятельности и независимости отдельных индивидов, чья политическая воля в политической реальности современных массовых обществ представляет собой, по Шумпетеру, искусственный продукт, формируемый отдельными политическими группами интересов. Соответственно, воля граждан является не двигателем и инициатором политических процессов, а их продуктом и результатом, это не свободная и подлинная, а «сфабрикованная» (fabriziert) воля.
Тот факт, что классическая доктрина демократии, несмотря на «очевидные» и веские, по мнению Шумпетера, возражения против ее идейно-теоретического фундамента, по-прежнему «продолжает удерживать свое место в сердцах людей и в официальной фразеологии правительств», австрийский политэкономист объясняет прежде всего религиозными и национально-историческими причинами, а также фактором легитимации. Так, классическое просветительское и классическое утилитаристское мышление не только уходят своими корнями в христианский протестантизм, но и сами стали для многих интеллектуалов «расколдованного» XX века чем-то вроде параллельной или эрзац-религии, подобно марксистскому мессианизму. Свое действие оказывают также национальные мифы основания, например, в Соединенных Штатах, где борьба за национальную независимость против владычества Англии и последующий процесс национального единения шли под республиканско-демократическим знаменем политического самоопределения и неотъемлемых прав человека, или во Франции, которая и по сей день апеллирует к своему республиканскому антиклерикализму, антимонархизму и знаменитому лозунгу «Свобода, равенство, братство», объединяющему нацию. Но и в отсутствие конкретной религиозной или национальной традиции каждое современное сообщество, провозглашающее «народ» основой и опорой своего политического порядка, в конечном счете per se обеспечивает себе чрезвычайно высокую степень легитимности. В политических дебатах отсылка к «воле народа» также приравнивается к неопровержимому, «убойному» аргументу:
…политики любят фразеологию, которая льстит массам и дает прекрасную возможность не только для того, чтобы избежать ответственности, но и для того, чтобы во имя народа сокрушить противников.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
3. Альтернатива: «другая теория демократии»#
Я думаю также, что большинство из них согласны или вскоре согласятся принять иную теорию [демократии. — Ф. Ш.], которая гораздо более правдоподобна и в то же время включает в себя очень многое из того, что крестные отцы демократического метода в действительности имеют в виду под этим термином.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
Те примерно сто страниц четвертой части «Капитализма, социализма и демократии», которым суждено было остаться единственным заметным вкладом авторитетного австрийского политэкономиста в теорию демократии, не только помогли реалистической концепции демократии окончательно утвердиться в теоретическом поле, но и до сих пор пользуются чрезвычайной популярностью. Важной причиной тому является позиция Шумпетера: несмотря на сокрушительную критику идеалистическо-утилитаристского образа человека Просвещения, он остается верен своему бывшему наставнику Максу Веберу и не впадает в радикальный антидемократизм, как многие из тех, в чьих трудах и идеях он черпал вдохновение: так, если исследователь психологии масс Лебон высказывал свое резко отрицательное отношение к любым формам народного участия в публичном пространстве, по крайней мере, только в научно-популярных сочинениях, то такие представители теории элит, как Вильфредо Парето и Роберт Михельс, подобно многим другим интеллектуалам — современникам Шумпетера, завуалированно или открыто симпатизировали итальянскому фашизму Бенито Муссолини или советскому социализму Иосифа Сталина.
Чтобы успешно осуществить свой кажущийся парадоксальным замысел, а именно — предложить для будущего социалистического экономического порядка такое понимание демократии, которое оторвется от просвещенческих корней, не теряя в то же время сущностного ядра, Шумпетер возвращается к собственным теоретическим выкладкам, сделанным ранее. Он производит в своем определении демократии, как ее видит классическая доктрина, небольшую перестановку, которая, однако, в итоге перевернет всё с ног на голову. Основа — функционалистское понимание демократической формы правления как метода принятия политических решений посредством специфического институционального устройства — остается неизменным. Но если в классической теории выбору представителей приписывалась только и единственно функция технического вспомогательного средства, позволяющего исполнять волю народа и осуществлять общее благо также и в довольно крупных сообществах, то в альтернативной («другой») теории Шумпетера он превращается в ключевой принцип (реалистической) демократии. Более того, регулярно проводимая процедура выбора лиц, принимающих политические решения, которые в рамках свободной конкурентной борьбы соревнуются за голоса свободных граждан, полностью заменяет как классическую демократическую идею конкретной цели и смысла политических решений (благосостояние, безопасность, свобода, наибольшее счастье наибольшего числа людей и т. д., составляющие конкретное наполнение понятия общего блага), так и классическое демократическое оправдание существования и легитимацию представительных собраний и всех остальных политических должностей (как органов, вместо народа исполняющих волю народа).
Рис. 36. Классическая доктрина в сравнении с «другой теорией демократии»
Источник: автор на основании Schumpeter (1942).
Таким образом, другая теория демократии отводит «народу» совершенно новую роль и функцию в устройстве правления. Народ больше не постоянно активный и формирующий действительность субъект властвования, а объект властвования. Основную часть времени он остается пассивным и лишь в отдельные моменты выступает в активной политической роли, формируя состав правящих в том смысле, что он выдвигает субъектов властвования, дает им право властвовать и одобряет их решения путем назначения политических лидеров и лиц, принимающих решения, выраженного в процедуре периодически проходящих выборов. Говоря словами Шумпетера, «в соответствии с принятой нами точкой зрения, демократия не означает…, что народ непосредственно управляет… Демократия значит лишь то, что у народа есть возможность принять или не принять тех людей, которые должны им управлять» (Шумпетер, «Капитализм, социализм и демократия», 1942). Тем самым отменяются и аннулируются и принцип непосредственного народовластия, как его описывали еще Аристотель и Жан-Жак Руссо, и принцип представительного народовластия, за которое выступали в своих сочинениях авторы «Федералиста» и Джон Стюарт Милль.
То, что на первый взгляд кажется игрой ума с переменой мест элементов и функциональных ролей в дефиниции — ведь Шумпетер, получается, сам выступает как интерпретатором классической доктрины, так и создателем другой теории демократии, — представляет собой следование четкой логике в построении политической теории. Обмен ролями ставит в центр теории (демократии) как раз тех акторов, которые, по мнению Шумпетера, фактически находятся у рычагов власти и «делают политику», то есть руководящие политические элиты: президентов, премьер-министров, канцлеров и лидеров партий, а также министров, их заместителей (статс-секретарей) и глав парламентских фракций. Именно они действительные и единственные двигатели и генераторы политических процессов: они инициируют формирование политической воли и «фабрикуют» ее, они создают и прорабатывают политические мнения и программы, их политическая воля и пробивная способность делают возможным и гарантируют имплементацию и фактическую реализацию политических идей и концепций в политической действительности государства и общества. При этом Шумпетер не оспаривает, что в каждом обществе есть множество групп интересов с конкретными политическими пожеланиями и устремлениями, например, пенсионеры, выступающие за улучшение обеспечения в старости, или безработные, которые борются за бóльшую поддержку для безработных. Однако политически значимыми эти темы и интересы становятся лишь в тот момент, когда их включит в собственную политическую повестку один из кандидатов в президенты, председателей партий или государственных деятелей со своим штабом ближайших советников, чтобы, найдя им соответствующее место, объединив с другими и заострив, выдвинуть на политическую сцену уже как конкретное политическое требование и лозунг. Действует ли такой политический лидер из идеалистических убеждений, по личным мотивам или по стратегическим соображениям — это для Шумпетера вопрос второстепенный. Решающую роль играет, напротив, тот факт, что исключительно политические элиты могут приводить в движение и направлять огромную, мощную политическую машину, будь то подхватывая уже существующие в латентном виде политические идеи и интересы, будь то «фабрикуя» их и создавая заново. Без элит политические сообщества и коллективные образования, от мелких средневековых княжеств до современных протяженных и густонаселенных промышленных держав в конечном итоге не только не имели бы ориентиров, но и оказались бы маломаневренными, а то и недееспособными.
Рис. 37. Свободная конкуренция за доступ к политическим должностям как ключевое отличие от автократии
Источник: автор на основании Schumpeter (1942).
Ядро же (реалистического) демократического метода и его отличие от других форм государственного устройства состоит в том, что мандат на политическое руководство, то есть право принимать политические решения, имеющие обязательную силу, и обязанность нести за них ответственность, выдается исключительно по результатам свободной конкурентной борьбы между политическими элитами. Эта борьба ведется не силой или оружием, в ход идут чисто политические ресурсы: умение выступать, имидж и харизма отдельных личностей, аргументы, конкретные темы и политические вопросы, эмоции, предрассудки и обещания. Ее единственная цель — превзойти соперников в состязании за благосклонность электората и вывести их из игры, чтобы по итогам обеспечить себе большинство голосов избирателей. Поскольку абсолютно честная и неограниченная свободная конкуренция в политике, как и в экономической жизни, является, на взгляд Шумпетера, недостижимым идеалом, небольшие ограничения и искажения конкуренции вполне совместимы с демократическим методом. Но в тот момент, когда происходит сознательное ограничение конкурентной борьбы за политическую власть и должности путем применения принуждения, наказаний и насилия, политическая система начинает шаг за шагом (в зависимости от степени ограничения) приближаться к типу авторитарного порядка правления. Так в понятии демократии по Шумпетеру вместо плохо поддающихся определению, учету и проверке базовых элементов «классических» доктрин демократии (общее благо, воля народа, свобода, справедливость) появляется критерий различения демократий и недемократий, четкий в научнотеоретическом плане и чисто прагматический: существует или нет процедура (modus procedendi) свободной конкуренции, относящаяся исключительно к политической технике.
Демократический метод гарантирует каждому гражданину возможность не только свободно избирать, но и свободно выдвигать свою кандидатуру на руководящие политические посты, без каких-либо ограничений или оговорок обращаться к избирателям и добиваться их поддержки и согласия для продвижения собственных политических идей и предложений. По Шумпетеру, это непроизвольно порождает — прежде всего в периоды непосредственной политической схватки за право занять высшие государственные должности (предвыборной борьбы) — еще две свободы: свободу слова и свободу печати. Гарантированное свободное политическое состязание автоматически вызывает к жизни массу конкурирующих и противоречащих друг другу свободно высказываемых мнений и позиций, которым требуется попасть в общественный дискурс, что опять-таки автоматически приводит к появлению широкого плюрализма свободных средств массовой информации и печатных публикаций.
Впрочем, на этом для Шумпетера корреляция между свободой и демократическим методом и заканчивается, более того: в то время как такие теоретики демократии, как Локк, Милль и Кельзен, объявляли индивидуальную и коллективную свободу, свободное самоопределение и самоуправление исходным пунктом и сущностным ядром любой формы демократического правления, другая теория демократии Шумпетера остается к ним в целом безразличной. Она устанавливает только и единственно процедуру отбора руководящих сил, которые затем на определенное время будут располагать единоличным правом осуществления власти. Будут ли эти полномочия использованы для расширения или сужения индивидуальных и коллективных свобод и прав, не имеющих отношения к свободной конкурентной борьбе за свободно отдаваемые голоса, демократический метод ничего не говорит. Так же индифферентна теория реалистической демократии Шумпетера и по отношению к принципу разделения властей, признанному нормой в либеральной теории государства XX века. Единственным контролером действий государственного руководства есть и остается народ-избиратель, который тем самым выполняет двойную функцию: не только формирует и назначает правительства, но и — на последующих выборах — либо выражает им доверие, переизбирая, либо свое неодобрение, избирая на эти должности других людей. А вот референдумы, массовые демонстрации или народные восстания, воплощающие намерение отправить избранное правительство в отставку еще до окончания срока полномочий, по мнению Шумпетера, «противоречат духу демократического метода».
Представителям классической теории демократии приходилось как-то разрешать дилемму, состоящую в том, что представление о единой воле народа вступало в явное противоречие с общепринятой политической практикой принятия решений большинством, и предлагать компенсаторные идеи и подходы наподобие принципа пропорциональности и избирательного права на принципе пропорционального представительства. Шумпетер может подойти к этой проблеме гораздо более прагматично и решить ее. В его демократическом методе речь идет уже не о том, чтобы как можно ближе к действительности отразить волю, интересы и предпочтения народа в правительствах и представительных собраниях, а только и единственно о занятии руководящих политических должностей: парламентские мандаты и посты в правительстве получают исключительно те, кто в конкурентной борьбе с другими кандидатами и партиями набрал максимум голосов и обеспечил себе большинство. Тем самым отпадают все те сложности политико-технического характера, которые возникают при следовании принципу пропорциональности и введении избирательного права на принципе пропорционального представительства: доминирование специфических и частных интересов, представляемых мелкими политическими группировками и партиями, которые внезапно обретают значительное политическое влияние за счет обеспечения правительству необходимого большинства голосов; снижение работоспособности правительства из-за включения в него массы разнообразных несогласных друг с другом акторов; частые изменения в составе коалиций, что ведет к высокому уровню политической непоследовательности, нестабильности и уязвимости к кризисам.
Поскольку Шумпетер, кроме того, сознательно оставляет без ответа вопрос о критериях включения в электорат и границах наделения избирательным правом, то для него не возникают и те трудности с дефинициями, над которыми приходилось ломать голову Гансу Кельзену и другим специалистам по конституционному праву того времени. Так, такие исторически сложившиеся политические системы, как Великобритания, Соединенные Штаты Америки и Швейцария, в которых на значительные группы населения (прежде всего женщины или меньшинства) отчасти еще и на протяжении XX века долго не распространялось активное и пассивное избирательное право, на основании его другой теории без труда классифицируются как демократические. Отнесение конституционных монархий к категории демократических систем правления зависит от того, располагают ли избранные должностные лица и обладатели мандатов полной и нефрагментированной правительственной властью (Великобритания) или вынуждены делить ее с монархом (вторая Германская империя).
4. Историческое место и практическое применение «другой теории демократии»#
Когда две армии воюют друг с другом, их отдельные боевые действия всегда сосредоточены на конкретных объектах, которые определяются в зависимости от их стратегического или тактического положения. Они могут сражаться за конкретную полоску земли или конкретный холм. Но желательность завоевания этой полосы или холма должна определяться стратегической или тактической задачей, а именно — победить врага. […] Точно так же первая и главная цель любой политической партии — подавить других, чтобы получить власть или остаться у власти. Как и завоевание полоски земли или холма, решение политических вопросов, с точки зрения политика, не цель, но лишь материал парламентской деятельности.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
Хотя в обширной политологической литературе XX и XXI веков Шумпетера, как правило, называют создателем и основателем реалистической теории демократии, он сам, вероятно, отказался бы от этого титула, не только указав на заслуги Макса Вебера и Ганса Кельзена, но и по совершенно историко-практическим причинам. Для Шумпетера другая теория демократии не представляет собой ни гениального изобретения, ни нового слова в философии государства, а описывает политический факт, доступный в конечном счете пониманию любого, кто готов избавиться от иллюзий и ложных обещаний классической теории демократии и без предрассудков принять политическую реальность. Причем этот факт уже почти 250 лет является практикой политической жизни в той достопочтенной старинной политической системе, которой Вебер и Шумпетер восхищались равным образом как за ее внутреннюю стабильность, постоянство и силу, так и за ее доминирование в мировой политике и экономике, — в Великобритании.
Но Великобритания, которую имеет в виду Шумпетер, — это не Великобритания Монтескьё или Мэдисона, чья философия государства была в определяющей мере вдохновлена знаменитым принципом сдержек и противовесов (checks and balances) в отношениях взаимно контролирующих друг друга ветвей государственной власти, не Великобритания американских и французских революционеров, чьи декларации прав человека напрямую отсылали к английскому Хабеас Корпус акту (1679) либо Биллю о правах (1689), и, наконец, даже не Великобритания Макса Вебера и других отцов европейских конституций XIX и XX веков, на взгляды которых оказал существенное влияние институт парламента, наделенного весьма широкими полномочиями. Для Шумпетера же решающее значение имели две политических процедуры, словно походя возникшие в практике английской политики в первые десятилетия после «Славной революции» (1688/1689), причем в английском и, позднее, британском общественном мнении они еще и в XVIII веке долго считались подобием «раковой опухоли, рост которой был бы угрозой государственному благосостоянию и демократии». Речь идет, во-первых, о наделении небольшого органа из высокопоставленных политиков, которых набирали с согласия монарха из избранного парламентского большинства, правом ведения правительственных дел и непосредственного принятия политических решений (кабинет в составе Тайного совета). Его прототипом может служить шестилетнее правление группы из шести ведущих политиков партии вигов (первая «хунта» вигов / First Whig Junto, 1694–1699). Второй процедурой стало введение в этом органе правления, члены которого изначально были равноправны, полуофициальной должности «первого министра» (премьер-министра), стоящего во главе кабинета и определяющего основные линии правительственной политики. Практическим создателем этого поста и первым его «обладателем» считается неоднозначный политик из партии вигов Роберт Уолпол (1676–1745). Хотя «первый министр» и его кабинет действительно утвердились в своей роли и политической значимости и получили признание лишь в XIX веке, сосуществуя при этом с традиционной параллельной структурой, объединяющей элементы классической доктрины демократии (учение о естественных правах, теория представительства) и идеи об устройстве государства из Средневековья и раннего Нового времени (монарх во главе государства, вторая палата парламента из представителей аристократии и духовенства), но постреволюционную англо-британскую систему правления несомненно можно, на взгляд Шумпетера, называть родиной другой теории демократии. Британский премьер-министр, избранный народом путем свободного (непрямого) голосования и тем самым одержавший победу в свободной конкурентной борьбе с другими кандидатами, соответствует для Шумпетера образцу демократического лидера. К такому лидеру не только тянутся все нити политики, он также крепко держит в своих руках бразды власти в плане политической деятельности и политической ответственности и вместе с министрами своего кабинета («товарищами по оружию») направляет и удерживает на нужном курсе политическую машину — так, как это делали часто цитируемые Шумпетером и вызывающие у него восхищение Уильям Питт Младший (1759–1806) и Уильям Юарт Гладстон (1809–1898).
Шумпетер делает односторонний акцент на фигуре британского премьер-министра при одновременном пренебрежении британской нижней палатой в частности и парламентаризмом в общем; причина этого состоит в том, что он понимал последний как чисто исторически сложившуюся структуру, которая в рамках теории реалистической демократии не располагает ни логически самостоятельной функцией, ни автономной политической властью. Ведь народ избирает депутатов обеих ведущих партий не с намерением получить сильный и независимый парламент, а с целью обеспечить кандидату-фавориту от предпочитаемой партии парламентское большинство, благодаря которому может затем быть сформировано стабильное и работоспособное правительство (кабинет премьер-министра). Поэтому в демократическом методе по Шумпетеру парламент выполняет в свободной конкурентной борьбе за правительственные посты всего лишь функцию промежуточного органа, который конституируется, выполняя решение проголосовавших на выборах, и практически зеркально осуществляет избрание правительства, завершая воплощение их решения. Соответственно, премьер-министром, главой правительства становится именно тот политик, который в качестве ведущего кандидата вступил в предвыборную борьбу от имени предыдущей партии парламентского большинства, чтобы обеспечить большинство голосов избирателей программе своей партии и будущего правительства. Итак, другая теория демократии сознательно отказывается от интеграции и синтеза принципов элиты и парламента, которым еще придавали столько значения Макс Вебер и Ганс Кельзен. Более того: там, где парламент настолько самостоятелен и автономен, что «параллелизм между принятием премьер-министра парламентом и электоратом ослабевает или разрушается», как это имело место в том числе в межвоенной Франции, Шумпетер усматривает значительное «отклонение от нормальной конструкции [демократического. — Ф. Ш.] аппарата».
В повседневной политической работе в центре внимания тоже находятся не личные интересы, воззрения и пожелания отдельных депутатов, а основные линии политического фронта, то есть борьба с политическим противником, исход которой и будет единственным критерием того, удержится ли правящая партия у власти или ее сменит оппозиционная ныне партия. Соответственно, предметные вопросы и темы всегда являются лишь средством и составной частью арсенала политических орудий, которые выводятся на политическую арену главным образом не из идейных или содержательных, а из чисто стратегических и тактических соображений: чтобы усилить собственные позиции и оттеснить на задний план политического конкурента. Полководцами здесь выступают, с одной стороны, премьер-министр, который был поставлен на свой пост парламентским большинством и, несмотря на формально закрепленную законодательную компетенцию парламента, вместе со своим кабинетом ведет или подгоняет парламент, являясь настоящим инициатором политических резолюций и законодательных инициатив, а с другой — лидер оппозиции, парламентской фракции меньшинства, который своими контрпредложениями и резкой критикой снова и снова пытается атаковать правительство, чтобы вывести его из равновесия, а то и свергнуть. Поэтому для Шумпетера каждое голосование в парламенте — это прежде всего голосование относительно премьер-министра и его политической повестки, которым ему выражается либо доверие, либо недоверие.
Центральная и сильная позиция премьер-министра в британской системе правления выражается также в том, что в противоположность президенту США глава британского правительства, столкнувшись с неповиновением и сопротивлением своей парламентской «свиты», может в любой момент распустить парламент и назначить новые выборы. Это чрезвычайно эффективное средство политического давления, поскольку каждый депутат в случае новых выборов рискует не переизбраться и потерять свой мандат. Далее, премьер-министр единолично определяет состав кабинета и распределение портфелей между министрами и их заместителями, причем и здесь решающую роль играют не содержательные, а стратегические и тактические критерии. Из-за этого во главе министерств, как правило, оказываются не те политики, которые лучше всего разбираются в соответствующей тематике и обладают наибольшими профильными компетенциями, а ветераны партии и подающие надежды политические таланты, преданные соратники и попутчики, а также представители определенных крыльев партии и групп поддержки.
Конечно, при всей безальтернативности другой теории демократии по сравнению с ее античными и классическими предшественниками она, по мнению Шумпетера, вовсе не свободна от непредсказуемых моментов в практической реализации и политических рисков. Фокусируясь на свободной и открытой политической конкурентной борьбе за власть, должности и полномочия, она, как ни одна другая система политического правления, требует от лидеров и правящих элит чрезвычайных затрат энергии и сил.
Таким образом, премьер-министра в условиях демократии можно уподобить всаднику, который так старается удержаться в седле, что не может спланировать свой путь, или генералу, настолько озабоченному тем, чтобы заставить армию выполнять его приказы, что он вынужден позабыть о стратегии.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Так, например, пост британского премьер-министра предполагает осуществление политического руководства сразу на трех уровнях со своими требованиями и задачами на каждом: руководство собственной партией, имеющей большинство в парламенте, руководство правительственным аппаратом и руководство британской нацией. Политическая (конкурентная) борьба, в свою очередь, вовсе не ограничивается предвыборными кампаниями, проходящими раз в несколько лет. Она, скорее, похожа на ситуацию батальона на войне в состоянии постоянной боевой готовности, командир которого не знает покоя: непрерывное наблюдение за политическими противниками (как вне, так и внутри собственной партии); постоянное обучение, инструктирование и перегруппировка своих парламентских войск; перманентный контроль и надзор за кабинетом со всеми министерствами, ведомствами и правительственными учреждениями; примирение конкурирующих крыльев партии; преодоление внезапно возникающих политических кризисов и скандалов и многое другое. Еще сложнее руководить правительством при нестабильном большинстве — Шумпетер сравнивает это с попыткой «построения пирамиды из бильярдных шаров». В этом случае главе правительства приходится не только заниматься кризисным управлением и сдерживать центробежные тенденции в своей коалиции, но и, несмотря на, возможно, короткий срок правления, завоевывать необходимый авторитет у строптивого чиновничье-административного аппарата. Тогда истинный смысл занятия политикой, а именно формирование содержания и проработка законопроектов и административных актов, может превратиться во второстепенную сферу деятельности в рамках демократического метода, стать всего «только побочным продуктом борьбы за политические посты», и не из-за отсутствия интереса или безответственности, а просто из-за нехватки времени и сил у руководящей политической элиты.
Сложную задачу политическим лидерам в демократических системах правления задает не только требующая колоссальных сил работа по управлению правительственным кораблем, плывущим по волнам политической повседневности, и необходимость удерживать его на взятом курсе, несмотря на нападки внутренних и внешних политических соперников, но и память о предстоящих выборах, на которых понадобится подтверждать или завоевывать право занимать политические должности. Лидеры вынуждены непрерывно взвешивать и делать выбор между средне- и долгосрочными интересами нации, для удовлетворения которых обычно нужны скорее малопопулярные решения, и целью партийной политики — набрать как можно больше голосов, что соблазняет принимать чисто популистские решения на короткую перспективу. Не менее искусительной бывает идея использовать внешнеполитические темы для внутриполитических целей, ведь войны и конфликты, создающие угрозы для всего коллектива, нередко являются отличным политическим средством, чтобы отвлечь граждан от внутренних проблем и помочь потрепанному и непопулярному правительству вновь обрести силу и народную любовь.
Еще одна проблема демократического метода состоит в том, что он, хотя и устанавливает жесткую процедуру отбора, но это не стимулирует автоматически появление наряду с энергичными политическими лидерами также и способных профильных управленцев. Для политической конкурентной борьбы требуются совершенно иные интеллектуальные и волевые способности и умения, нежели для руководства большим правительственным аппаратом или крупным министерством, и наоборот: сведущий и опытный администратор совсем не обязательно умеет успешно вести предвыборную борьбу и завлекать избирателей. Впрочем, кто бы в конечном итоге ни выиграл гонку, для Шумпетера это ничего не меняет в том факте, что вообще только профессиональные политики веберовского склада в состоянии поднимать эти огромные политические тяжести и справляться с вызовами — и что политика, соответственно, представляет собой не побочное занятие, а такую же обширную, автономную и замкнутую в себе сферу деятельности, как экономика или инженерное искусство.
5. Условия существования демократии согласно «другой теории»#
Демократия процветает тогда, когда модель общества обладает определенными характеристиками, и бессмысленно спрашивать, как она будет существовать при других социальных моделях, не обладающих этими характеристиками, или как будут жить люди в таких обществах в условиях демократии.
Йозеф Алоиз Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия (1942)
Независимо от того, перейдет ли в конце концов демократический метод к постоянному сосуществованию с социалистическим экономическим порядком, наступление которого предсказывает Шумпетер, или пока сохранится в гибнущем капитализме, его успех, способность решать политические проблемы и долгосрочная стабильность остаются, по мнению Шумпетера, обусловлены определенной общественной средой. Это верно прежде всего применительно к «крупным индустриальным странам современного типа». Функционирование и динамика развития политической машинерии, в основе которой лежит демократический механизм, существенно зависят от тех людей, которые ее обслуживают, снабжают ее топливом, регулярно смазывают и чинят. В число этих людей, по Шумпетеру, входят не только высшие политические лидеры, но и министры, их заместители, депутаты и местные партийные начальники, а также бюрократический административный аппарат с чиновниками всех рангов и, наконец, электорат, который складывается из самых разных общественных кругов и групп интересов. Метод другой демократии способен функционировать, только если между этими основными политическими и общественными акторами будет принципиальное согласие относительно демократических правил игры, причем это касается не только признания и безоговорочного выполнения принимаемых соответствующими правительствами и парламентами законов и постановлений, но и временный отказ избирателей от политического участия (партиципации). Ведь, в отличие от классической доктрины, другая теория ограничивает роль граждан только и единственно формированием в периодически наступающие моменты правительства, в то время как содержательной разработкой и проведением в жизнь политических идей и программ затем занимаются исключительно избранные политические должностные лица — и так до следующих выборов. Однако принцип отказа и добровольного самоограничения предъявляет определенные требования и к политическим элитам: как бы жестко и горячо ни велась политическая конкурентная борьба, от них требуется базовое уважение к политическому сопернику и всем тем политическим процедурам, в рамках которых решается исход борьбы за голоса и должности.
Это может предполагать, что люди терпят, когда кто-то атакует их самые жизненно важные интересы или оскорбляет наиболее дорогие им идеалы. Это может также означать, что и лидер, который имеет такие взгляды, сдерживает себя.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Далее, необходим такой же базовый общественный консенсус по поводу фундаментальных устоев социального, экономического и национального устройства того или иного сообщества, поскольку его раскол на два или более враждебных лагерей, готовых бороться и биться друг с другом не на жизнь, а на смерть, приведет раньше или позже к краху демократического метода, являющегося исключительно ненасильственной политической процедурой. Например, тот факт, что демократия периода Веймарской республики (1919–1933) «в конце концов … потерпела сокрушительное поражение от рук антидемократического лидера», имеет своей причиной для Шумпетера отсутствие еще одного жизненно важного фактора — слоя демократических руководителей «достаточно хорошего качества». Высокие физические и умственные нагрузки непрерывной политической конкурентной борьбы предполагают, что в ней будут участвовать не только отдельные таланты и амбициозные честолюбцы, но и прочно укорененный в политическом сообществе социальный слой, общественная «каста», которая, по британскому примеру, «является продуктом жесткого процесса отбора» с младых ногтей, нацелена на участие как в национальной, так и международной политической деятельности и сконцентрирована на этом. Такая каста будет достаточно привлекательной для нынешних и будущих политических элит за счет общественного реноме и соответствующих шансов социальной мобильности и карьерного роста. Она будет довольно эксклюзивной, чтобы принимать в свои ряды прежде всего способных и компетентных молодых людей, и все же сохранит определенную проницаемость границ, чтобы не утратить понимание общества в целом и связь с ним. И, наконец, она будет наряду с опорой на специфические отечественные политические традиции отличаться кодексом ценностей и профессиональной этики, лояльным демократии. Такой исторически сложившийся социальный слой, располагающий как высокими профильными качествами и профессионализмом, так и свойственным ему профессиональным этосом и престижем, нужен и бюрократическому административному аппарату. Иначе, чем Макс Вебер, который усматривал в современной бюрократической машинерии экзистенциальную угрозу для любого человеческого индивида и желал ее ограничения посредством парламентаризма и демократических процедур, для Шумпетера компетентная, самостоятельно и независимо работающая бюрократия представляет собой одну из основных предпосылок и опор для бесперебойного функционирования демократического метода. Поэтому он также выступает за то, чтобы соответствующие бюрократические ведомства управлялись автономно и устанавливали собственные правила и уставы относительно назначения, повышения и срока службы чиновников, не завися от постоянно меняющегося соотношения политических сил. Кроме того, в каждом демократически организованном обществе должны иметься сферы, на которые per se не распространяется политическая борьба за власть, за идеи, программы и интересы, а также за позиции, мандаты и должности. В качестве примеров Шумпетер называет здесь автономный центральный банк, самоуправляющиеся университеты и независимый судейский корпус.
В обществах, в которых не хотят допустить, чтобы сосуществование социалистического экономического порядка с демократическим методом стало пустыми словами или идеологически заряженным постулатом, а стремятся к его практическому и реалистичному осуществлению, необходимо, по мнению Шумпетера, провести к тому же кардинальный пересмотр понимания демократии, проповедуемого в советском социализме и марксистско-ленинской доктрине.
Слова «революция» и «диктатура» смотрят на нас с обложек священных для них текстов, а многие из современных социалистов открыто демонстрируют, что у них нет возражений против того, чтобы взломать ворота в социалистический рай с помощью насилия и террора, которые должны дополнить более демократичные способы перехода в новое качественное состояние общества.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Дело в том, что попытка построить демократический режим, основанный на свободном и добровольном выборе сил своего политического руководства, непрерывно пуская в ход антидемократические средства (насилие, принуждение, террор), означает для австрийского политэкономиста такое же невыносимое противоречие, как и провозглашаемая Марксом и его приверженцами «диктатура пролетариата» как якобы неизбежная переходная стадия на пути к претворению в жизнь коммунизма и «истинной демократии». Все социалистические советы, центральные комитеты, политбюро, пленумы и народные съезды, созданные под прикрытием лозунга о суверенитете народа, являются в глазах Шумпетера не чем иным, как де-факто антидемократическими инструментами правления, которые обеспечивают соответствующим социалистическим элитам фундамент неограниченной власти — обычно на десятилетия. Ярким примером тому может служить социалистический сталинизм 1920–1930-х годов, за которым Шумпетер наблюдал из американской эмиграции, готовя материал для «Капитализма, социализма и демократии»: правление одной партии меньшинства (по иронии судьбы именующейся «большевики»), которая, разгромив все остальные партии, превращается в единственную и единую (Российская коммунистическая партия (большевиков), РКП(б); позднее Всероссийская, ВКП(б), и Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС); выборы без кандидатов от оппозиции; поиск и принятие политических решений без открытого обсуждения; культ личности и фактически неограниченный срок нахождения в должности верховного политического лидера; подавление любой действительной или мнимой оппозиции полицией (милицией), тайными службами («методами ГПУ») и аппаратом юстиции. Так что в 1942 году социалистическая демократия остается для Шумпетера пока еще не достигнутым и не реализованным образом будущего. На его взгляд, тогда ближе всего к этому образу подошла по своей политической направленности британская рабочая партия (лейбористы / Labour Party), обходясь как раз без тех посулов и идеалов, которые по-прежнему устойчиво держались в политическом мышлении и политических надеждах начиная с XVIII–XIX веков:
В конце концов, эффективное управление социалистической экономикой означает диктатуру не пролетариата, но над пролетариатом. Правда, люди, подчиненные столь жесткой производственной дисциплине, будут независимы на выборах. Но так же, как они могут использовать свою независимость, чтобы ослабить дисциплину на фабрике, так и правительство — а именно правительство, которое заботится о будущем нации, — может использовать дисциплину, чтобы ограничить их независимость. На практике социалистическая демократия может в конце концов оказаться более лицемерной, чем когда-либо была капиталистическая. В любом случае эта демократия не будет означать увеличения личной свободы. И, уж конечно, она не будет означать приближения к идеалу, заложенному в классической доктрине.
Йозеф Алоиз Шумпетер. «Капитализм, социализм и демократия» (1942)
Йозеф Шумпетер. Биографическая канва: министр финансов, директор банка и ведущий экономист-теоретик (1883–1950)#
Йозеф Алоиз Шумпетер родился в 1883 году в богемском городке Триш (ныне Тршешть в Чехии) в католической семье фабриканта немецкого происхождения. Как старший его на два года Ганс Кельзен, его товарищ по учебе в Венском университете, друг на всю жизнь и свидетель на свадьбе, Шумпетер вырос в двуединой Австро-Венгерской монархии, однако — в отличие от Кельзена — с ранних лет, по меньшей мере с того момента, как его мать вторым браком вышла замуж за фельдмаршал-лейтенанта императорской и королевской армии (1893), принадлежал к буржуазно-аристократической элите империи Габсбургов, что оказало на него формирующее влияние. Занимая принципиальную консервативно-либеральную позицию, Шумпетер тем не менее тесно общался с ведущими австромарксистами своего времени: О. Бауэром, Р. Гильфердингом и другими. Работая в русле австрийской школы политэкономии, основанной его венскими учителями О. фон Бём-Баверком и Ф. фон Визером, он после непродолжительного пребывания в Лондоне и Каире получил (всего в 28 лет) предложение занять кафедру на факультете правоведения и государствоведения Грацского университета и стал самым молодым ординарным профессором Австро-Венгрии (1911). Год спустя вышла в свет его «Теория экономического развития» (1912). Работа произвела сенсацию; на молодого австрийского экономиста обратил внимание также Макс Вебер, немедленно доверивший ему написание обширного обзора истории экономических идей и экономической теории для первого тома своего энциклопедического компендиума «Основы социальной экономики» («История теорий и методов», 1914). Всего через несколько лет Шумпетер не только стал четвертым редактором авторитетного журнала «Архив социальной науки и социальной политики» наряду с Вебером, В. Зомбартом и Э. Яффе, но и в ходе Ноябрьской революции 1918 года в Германии был включен в так называемую комиссию по социализации: временное правительство социал-демократов (СДПГ и НСДПГ) под руководством Фридриха Эберта поручило комиссии подготовить всеобъемлющее экспертное заключение о возможностях огосударствления важных отраслей германской промышленности. 15 марта 1919 года, когда Максу Веберу оставалось чуть менее двух месяцев до поездки на мирные переговоры в Версаль в составе делегации Германии, а Ганс Кельзен уже погрузился в разработку новой федеральной конституции Австрии, Шумпетер был назначен министром финансов Австрийской Республики во втором кабинете Карла Реннера. Однако, не имея ни поддержки какой-либо партии, ни опыта управления министерским бюрократическим аппаратом и ввиду катастрофического положения экономики, вызванного мировой войной, спустя всего семь месяцев он подал в отставку и (после непродолжительного возвращения в Грацский университет) принял предложение возглавить совет директоров частного венского банка «Бидерман» — шаг, имевший фатальные последствия: в ходе глубокого банковского кризиса 1924 года, вызвавшего банкротство «Бидермана», Шумпетер не только потерял пост президента, но и был вынужден отвечать по долгам банка личным имуществом, из-за чего оказался в долгах сам. Заняв в октябре 1925 года кафедру финансового хозяйства в Боннском университете, который в последующие годы благодаря Шумпетеру, А. Шпитгофу (1873–1957) и Г. фон Беккерату (1886–1966) стал одним из центров немецкой политэкономии, он вернулся в академическую среду, но уже через год судьба опять нанесла тяжелый удар: вначале умерла мать, а через полтора месяца, 3 августа 1926 года, после родов скончалась и его вторая жена, Анни Шумпетер, которой было всего 23 года; не выжил и новорожденный сын.
В 1932 году Шумпетер — не по политическим причинам, а из-за несбывшихся претензий на кафедру в Берлинском университете, которую прежде занимал Вернер Зомбарт, — принял предложение переехать в Соединенные Штаты, в именитый Гарвардский университет, где он уже читал лекции по приглашению в 1920-х годах и вместе с такими величинами экономических наук, как Ирвинг Фишер (1867–1947) и Рагнар Фриш (1895–1973), основал Эконометрическое общество. В отношении стремительного подъема национал-социалистического движения Шумпетер до 1933 года придерживался совершенно иной оценки ситуации, нежели многие из его друзей и соратников. В то время, как первые писатели и люди искусства уже покидали Германию, а Ганс Кельзен публиковал свою «Защиту демократии», Шумпетер, выступая в Бонне перед студентами и членами факультета со своей знаменитой прощальной речью, констатировал — за одиннадцать дней до выборов в рейхстаг 31 июля 1932 года, на которых Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП) предстояло набрать 37,4 процента голосов:
Представьте себе сегодняшнее положение нашего отечества! Мы видим перед собой гигантское движение, единственное в своем роде в истории. Никогда еще ни одной организации не удавалось взять верх над устоявшимися партиями. Этот гигантский властный аппарат подобен чудовищу, движимому бесконечным импульсом, и он может принести немецкому народу как катастрофу, так и славу — в зависимости от того, как он будет употреблен. Но как было бы важно, чтобы у этого колосса были правильные советчики в вопросах экономики, если бы среди них были люди, которые испытывают национал-социалистические чувства и все же не презирают экономической техники — какие неслыханные субъективные возможности для молодого человека!
Одновременно Шумпетер был одним из первых, кто, находясь за рубежом, отреагировал на волну увольнений и арестов, начавшуюся в Германском рейхе весной 1933 года. С помощью ходатайств и рекомендательных писем ему удалось помочь устроиться в американские университеты и учреждения ряду своих бывших коллег, например, еврею Эмилю Ледереру (1882–1939), товарищу по Венскому университету и соредактору «Архива», и Карлу Эману Прибраму (1877–1973), ученику Бём-Баверка.
Последующие восемнадцать лет преподавания в Гарвардском университете (1932–1950) были отмечены не только непрерывной конкуренцией Шумпетера с его великим соперником на экономическом поле Джоном Мейнардом Кейнсом (1883–1946). Он также принципиально оппонировал правительственной политике чрезвычайно популярного в США Франклина Д. Рузвельта (1882–1945), из-за чего погружался на своей второй родине во все большую общественную изоляцию, а на какое-то время даже оказался под наблюдением Федерального бюро расследований (ФБР). Шумпетер резко и страстно критиковал как внутриполитическую программу американского президента, «Новый курс» с его масштабным вторжением государства в жизнь капиталистической экономики, что вело, по мнению экономиста, лишь к ненужному ускорению «исторически неизбежной социализации», так и военный союз Рузвельта со сталинским Советским Союзом — в глазах Шумпетера не менее деспотическим режимом, чем гитлеровский фашизм. 8 января 1950 года Йозеф Шумпетер столь же внезапно, как и неожиданно скончался в Таконике, штат Коннектикут, от последствий инсульта.