Имперский синдром#

Александр Погоняйло

Доктор философских наук, профессор Свободного университета

Аннотация: Слово «империя» — довольно частое в нынешнем политическом лексиконе, хотя оно и уступает в этом отношении «суверенитету». Некоторые политики его не употребляют, прибегая к эвфемизмам, другие, напротив, прямо объявляют проводимую ими политику имперской, но в аналитических материалах, объясняющих происходящее в мире кризисом, распадом или экспансией империй, слово появляется регулярно. Статья представляет собой попытку разобраться с причинами такого словоупотребления и понять степень его адекватности.

Известно, что, прежде чем стать именованием носителя верховной власти в империи, слово «император»¹, поначалу обращение солдат к победоносному военачальнику, сделалось официальным титулом магистрата (консула и претора), наделенного imperium², высшей военной, судебной и административной властью, откуда уже перешло на, собственно, императора и подчиненные ему территории, империю. Таким образом, «империя» — это власть, господство метрополии над обширными подчиненными ей сопредельными или заморскими землями и их населением.

Когда причины нынешней чудовищной и бессмысленной бойни, устроенной Россией в Украине, видят в распаде Российской (потом Советской) империи, то, конечно, требуется уточнение, об империи какого типа идет речь, потому что империи бывают и были разными. Языческий Рим, уже будучи фактически империей, формально оставался республикой, христианский Рим — это другая империя, как и арабские халифаты, делившие мир на дар аль-ислам и дар аль-харб, земли ислама и земли войны. И наконец, третий вид империй — колониальные, те, что возникли одновременно с появлением и экспансией новоевропейских национальных государств в XVII–XVIII веках и образовывались позже, в Новое и Новейшее время. Империализм, о котором писал вождь мирового пролетариата как о «последней стадии капитализма», вообще, явление особого порядка.

Империи разные, понимание и осуществление власти тоже разное. Огромная империя Александра Македонского, возникшая в результате завоевания Персидской империи Ахеменидов, быстро распалась после его смерти на эллинистические царства под властью диадохов, открыв новый период в истории древнего мира — эллинистический. Языческий Рим распространил свою власть на огромные территории, еще будучи республиканским, позже в качестве уже христианского он явил пример классической средневековой империи с монотеистическим культом, сохраняющей, однако, черты прежней государственности (римское право в отличие от исламского шариата). Колонизация Сибири Россией происходила с конца XVI века до конца XVII, примерно тогда же, когда европейские страны в основном были уже национальными государствами; Россия в силу особенностей ее истории и географии колониальной империей стала раньше, чем нацией.

Что касается советской «империи», то сам советский режим свою власть имперской никогда не считал и не называл империей ту шестую часть суши, которую занимал СССР. Ни союзные республики не считались, да и не были колониями России, ни страны социализма — колониями Советского Союза в послевоенном социалистическом лагере. Все входившие в него страны обладали всеми формальными атрибутами и признаками суверенных государств. Вместе со странами «народной демократии» СССР противостоял «капиталистическому лагерю», странам не народной, а буржуазной демократии. Называть это империей (говорил же Рейган об «империи зла») можно, но метафорически, имея в виду масштаб и влияние в мире.

В 1917 году большевики захватили власть в стране, совсем недавно переставшей быть Российской империей, каковой она фактически была, став ею также и номинально в царствование Петра Великого. То была империя, первый император которой строил на огромной, разделенной Уралом на две неравные части территории «регулярное государство», европеизируя страну, которая в результате так и осталась посередине, между Европой и Азией в обеих своих частях.

Большевистский переворот имел прочную идеологическую подкладку: освобождение труда из-под власти капитала, т. е. совершался с прицелом на мировую революцию, отмену частной собственности и государства вообще. С отменой государства пришлось повременить. В итоге была выстроена система тоталитарной государственной власти, номинально управляемая «советами народных депутатов» разных уровней, на деле тотально контролируемых партийным руководством и вездесущими органами, понятно чего. Послевоенное противостояние двух «лагерей», несомненно, имело черты псевдорелигиозной имперскости, но с переходом к «мирному сосуществованию» потенциал строительства светлого будущего всего человечества был исчерпан и сведен к идеологическому обеспечению режима.

Описать языческое имперское сознание удобно на примере Рима до принятия христианства. Формула так называемого Pax Romana как Pax Deorum³ фиксирует диспозитив власти (ее «расклад»), при котором само собой разумеющимся источником власти является сам Рим, распространяющий свое господство на покоренные им земли. Под «Римом» подразумевается, естественно, также римский пантеон, и pax предполагает, что римские боги победили иноземных богов, оказались сильнее их, занимающих теперь подчиненное положение. Иными словами, автохтонные культы племен и народов не отменяются, их богов разрешено чтить — они тоже боги, но необходимо признать превосходство римских богов, что в конце концов выражается в требовании формального поклонения статуе римского императора (cultus imperatoris).

Иное дело — священная империя⁴, каковой Рим становится, объявив христианство государственной религией. Единобожие, унаследованное христианством от еврейской религии, ставшей для новой веры «ветхозаветной», не признает иноплеменных богов богами. «Мира» с ними быть не может, Бог один, и он — наш. Для такого состояния подошло бы выражение pax Dei, но оно использовалось для других нужд⁵. Особо острый «идейный» конфликт возник у христианского мира с евреями⁶, поскольку христианство пришло в мир как «истинный иудаизм»⁷, но это отдельная тема.

Монотеистический креационизм признает источником всякой власти единого Бога-творца, сотворившего все «из ничего». Эта религия становится в Риме государственной в эпоху позднего эллинизма, во времена, когда философия и науки давно стали органичной частью этого мира, составив канон классического образования. Складывается любопытная ситуация: в Риме победила чужеземная религия, религиозный дискурс, исходящий из онтологического приоритета поступка. Бог захотел, сделал, и стало⁸. Но объяснять пастве истины Откровения служителям церкви приходилось на языке науки и философии того времени, радикально преобразованном созерцанием.

В патристическом дискурсе и в догматическом богословии вселенских соборов сошлись две взаимоисключающие установки — философский язык сущностей и религиозный язык императивов. Тертуллиан зафиксировал это положение в оппозиции «Афин» и «Иерусалима». Кроме того, существовали епископальные церкви, традиционные патриархаты, светская власть, заинтересованная в единстве церкви, что и требовало выработки общей догматики, без чего иудаизм, например, мог долго обходиться — вплоть до X века новой эры. Объяснять вещи, не укладывающиеся в уме более или менее образованного римлянина (воплощение, смерть и воскресение Бога), надо было на языке Аристотеля⁹. Задача, которую решала патристика, была, по существу, лингвистической: как корректно говорить о Боге-творце и о Боговоплощении в категориях Стагирита. Своеобразное двуязычие патристики в итоге разрешилось тем, что старые философские вокабулы исполнились новым смыслом, и это определило характер будущей христианской метафизики.

Характерное для средневековой онтологии понимание власти — это идея иерархического устройства мироздания, идея священноначалия. Но, в отличие от античных иерархий, средневековая полагает источником всякой власти неотмирного (потустороннего миру) Бога-творца. Бог — творец, или auctor mundi, и его власть над миром — это его auctoritas, «держателями» которой выступают соответствующие чины иерархии сотворенного сущего, отделенного непреодолимой пропастью от запредельного источника власти. Средневековый порядок — порядок «держателей авторитета» (С. С. Аверинцев), действующих не «от себя», не от своего имени, но Его именем, именем Творца. Иерархий две — церковная и светская.

Таким образом, средневековая классическая империя получает эксплицитно или нет статус «священной», поскольку является воплощением теократического идеала власти, приходящей извне от потустороннего творца мира, и в таковом своем качестве она в принципе исключает наличие другой или других «священных» империй. Она существует в модусе должного как singularia tantum, в единственном числе. Других, многих, даже двух священных империй (а они есть), не должно быть. И если фактически империй много, то способом их существования должна быть священная война ради спасения душ подданных¹⁰.

Новоевропейская колониальная империя имеет иное происхождение. Она изначально не священная, потому что священным перестало быть государство-метрополия. А последнее перестало быть священным, потому что возникло на ином учреждающем основании, на другой «идее». Это идея общественного договора, являющаяся секулярной легитимацией государственной власти.

В «Левиафане» Гоббс пишет: «…договоры, его [государство] скрепляющие, это то Fiat!, которое Бог произнес при сотворении мира». Левиафан, по его же словам, — смертный бог, искусственный человек. Он карает и милует, но силу и право делать это берет от людей, делегировавших ему часть своего «естественного права на все» при защите от посягательств на их жизнь, семью, собственность, которое (право на все) они имели, когда еще не были гражданами. Гражданами же они стали в самый миг заключения договора, и в тот же миг возникло гражданское государство и гражданские права, защиту и соблюдение которых взяла на себя государственная власть. Смысл существования гражданского государства не спасение душ подданных, но благосостояние граждан. Разрыв общественного договора той или иной стороной означает смерть государства и чревато гражданской войной.

Когда такое новоевропейское государство обзаводится колониями, далеко не всегда «заморскими» территориями, оно становится империей. Утраченное имперское «священство» допускает множественность колониальных империй. Они воюют друг с другом за раздел и передел мира, и их войны — «империалистические».

С колониями или без оных новоевропейское государство общественного договора существует pluralia tantum, только во множественном числе, т. е. наряду с другими такими же независимыми государствами, и оно признает их суверенитет, иными словами, обязуется — ради поддержания мира — не вмешиваться (или не очень вмешиваться) в их внутренние дела. И если оно состоялось как независимое и способное защитить себя, то это национальное государство, нация. Вот почему национальному лидеру не по статусу заботиться о спасении душ подданных.

Национальные государства возникли на исходе средневековья и оформились в разгар религиозных войн в Европе в XVI–XVII веках как способ прекращения резни. Смысл их существования — забота о благосостоянии собственных граждан. Благосостояние — это raison d’être новоевропейского государства, оно порождает идею веротерпимости. Государственный интерес (а новое государство — это «государство государственного интереса», état de la raison d`état) учит, что лучше терпеть граждан-иноверцев, умножающих силу государства своими числом и ремеслом, чем преследовать их. Национальное государство — государство многонациональное, при этом одна из наций, как правило, — титульная. Она дает название государству.

Новоевропейское государство общественного договора считается суверенным, и вся полнота государственной власти в нем принадлежит суверену, которым может быть как монарх, так и народ. Государственный суверенитет в международных отношениях означает, что государства договорились между собой не вмешиваться во внутренние дела друг друга, прежде всего в том, что касается религиозной политики. Исполнение этих договоренностей не гарантировано никакой внешней и высшей инстанцией, потому что между государствами не существует общественного договора. Суверен внутри государства — инстанция, наделенная высшей властью в стране, гарантирующая гражданские права, поскольку по закону карает — в том числе смертью — за их нарушение.

Власть в гражданском государстве имеет монополию на насилие. Как суверен Людовик XIV, Король-Солнце, имел право на все, что позволял ему статус абсолютного монарха, и не ошибался, когда говорил: государство — это я. При этом его абсолютистская власть, обеспеченная общественным договором, не была абсолютной. В чем другой Капетинг, ставший перед казнью «гражданином Капетом», имел случай убедиться 21 января 1793 года. Так или иначе, суверен гражданского государства — это инстанция, наделенная высшей властью в стране. Ровно в этом смысле Конституция РФ наделяет суверенитетом многонациональный народ Российской Федерации.

Каково понимание власти, таково и понимание свободы. Рабовладельческий полис вмещал в себя рабов, помещая их вне политики. Решения принимались свободными гражданами, независимо от формы правления, отдающей эту свободу в руки той или иной группы, тирана или демоса. Свободный в полисе — это господин (κύριος) в доме (οἶκος), и гражданин на агоре. Римское законодательство сохранило это различие. Принятие христианства в форме государственной религии неуклонно вело Рим к постепенной замене агоры и форума властью «держателей авторитета».

Рубежом между условно «имперским» (феодальная «лестница», она же вольница) прошлым и новоевропейским настоящим можно считать Вестфальский мирный договор, положивший конец Тридцатилетней войне. Забота о благосостоянии граждан как raison d’être новоевропейского государства явно свидетельствует о победе города (бурга) над деревней («страной», «землей»), об укреплении буржуазных порядков, т. е. замене внеэкономического принуждения экономическим, причем поначалу только в рамках метрополий.

При этом ввиду отсутствия общественного договора между национальными государствами, который делегировал бы часть их прав суверену — мировому правительству, взаимоотношения государств регулируются естественным правом и «естественным» же, по Гоббсу, законом, дающим им право использовать все доступные средства при защите своей жизни, имущества и границ. Что касается международного права, то в отсутствие мирового правительства оно носит исключительно декларативный, то есть тоже договорный характер (взаимное признание суверенитета), и ничем не обеспечено, кроме согласия договаривающихся сторон. Относительная действенность международных соглашений достигается за счет баланса сил и интересов наиболее сильных «игроков» на международной арене. Нарушение равновесия чревато агрессией.

Допустим, однако, что часть стран, номинально признанных суверенными, так и не стали «новоевропейскими» в том смысле, что легитимация их государственной власти осталась, в сущности, сакральной. Они в принципе не связаны никакими обязательствами, регулирующими жизнь гражданского общества. И речь не только о религиозных фанатиках, но и о светских, которым ничто не мешает быть «воинствующими» (атеистами). Или — другой вариант — секулярно легитимированная власть независимо от формы правления (монархия, республика) возвращает себе сакральный или псевдосакральный статус «единственно правильной» и в этом смысле, опять же, «священной». Речь не только о таком феномене, как, например, Исламская Республика Иран, где теократический диктат аятолл узаконен конституцией страны, т. е. общественным договором, лишившим граждан страны их собственно гражданских прав, но и о таких явлениях, как немецкий нацизм, а раньше — русский большевизм. Первый возвел национальную идею в принцип превосходства расы — очень простой и понятный. Второй, успешно превратив империалистическую войну в гражданскую, оседлал русскую революцию и — ввиду задержки революции мировой — стал строить общество будущего в отдельно взятой стране, сделавшейся маяком для всего прогрессивного человечества.

Так вот, эти тоталитарные режимы, воинственно религиозные или воинственно атеистические, с одной стороны, оставляют за своими гражданами одно «неотъемлемое» право — преданно служить власти, ведущей их к окончательной победе добра, как они его понимают, и выражать любовь к ней. С другой, они поднимают большой шум в международных инстанциях, членами которых, как правило, состоят, если считают, что их «неотъемлемые права» суверенного государства кем-то нарушены. Отождествляясь фактически со «священными империями» (singularia tantum), они апеллируют к попираемому ими международному праву.

Архаика никуда не ушла из наших дней. Вполне себе дремучая в том числе. Речь не об отсталости на пути идущего вперед человечества, отмечаемой на единой шкале прогресса; никакой такой шкалы нет, есть некоторый опыт переживания событий и память о нем — короткая, если опыт не был осмыслен и не стал историческим. В таком случае имеем вечное возвращение того же самого в самом отвратительном виде. Оно, конечно, возвращается как «новое, небывалое», но только потому, что никого ничему не научило. Ближе всех нам опыт советской и постсоветской «империй», он — наш, им и продолжим наше рассуждение.

Когда мы видим «лицо» нынешней российской власти, мы неожиданно для себя понимаем, что ведь у советского руководства еще могли быть какие-то убеждения и принципы. Просто допустим такое относительно некоторых руководителей в какой-то период их деятельности. Они культивировали новую историческую общность — многонациональный советский народ. Теоретический марксизм, который был подкладкой этой общности, представлял собой серьезную критику капитализма, и никак не может быть сброшен со счетов по сей день. В виде марксизма-ленинизма он внедрялся в сознание масс как «самое передовое учение», и, по сути, был псевдорелигией, поскольку апеллировал к «избранному народу» (рабочему классу), к «классовому сознанию», ставя реальной целью вполне атеистическое «спасение душ». В этом плане советская власть может быть сопоставлена со священной имперской, пародией на которую она и была. Замена рабоче-крестьянской власти на «всенародное государство» уже была знаком конца «империи».

Империя — это власть и ее понимание подданными, соответственно, признание власти и ее принятие или неприятие. Неприятие тоталитарной государственной власти частью граждан — ситуация особая. Принятие может быть автоматическим, безрефлексивным, а неприятие — это всегда отношение, предполагающее некоторое дистанцирование от власти, т. е. рефлексию, и ее определение, например, как тоталитарной. В отношении власть уже поставлена под вопрос, чего тоталитарная власть стремится не допустить всеми силами, на то она и тоталитарная. Тем не менее, регулярная светская легитимация ей нужна в виде предсказуемых «выборов», предусмотренных конституцией страны, суверенитет в которой принадлежит народу.

Таким образом, когда мы говорим «советская империя», мы совершаем риторический перенос, адресуясь к священной империи средневекового типа (неважно, что мы — не медиевисты, и о священных империях можем ничего не знать), само священство которой заключалось в том, что имперская власть не могла быть поставлена под вопрос. Но пафос строительства «нового мира» в стране советов скоро угас, а вместе с ним и сакральная легитимация власти. Потрясением для значительной части населения оказалось так называемое разоблачение культа личности Сталина. Многие так и не простили Н.С. Хрущеву этот непочтительный жест в отношении «отца народов», предсказав неминуемые потрясения и развал страны. «Нарратив» был готов задолго до того, как история решила осуществить этот сценарий. Дальновидное начальство старалось сгладить последствия и травило диссидентов (в переносном смысле, не как нынешнее — в прямом, но сурово — карательная психиатрия, например). Итогом была не поляризация, а атомизация, разрыв социальных связей. Власть там, а мы — здесь, обустраиваемся, по мере возможности. Выживаем. Подворовываем: грех не украсть у обкрадывающего нас государства. Плюс пенсионерский рефрен «лишь бы не было войны», в общем, правильный, но подразумевающий, что от войны убережет начальство, потому что ему, начальству, там наверху виднее. И в пандан: не высовывайся, кто ты такой.

Начатая М. С. Горбачевым «перестройка» вкупе с «гласностью» покусились на святое: на noli me tangere и на долгим историческим опытом воспитанную привычку терпеть, а переживаемая страной разруха окончательно убедила, пожалуй, большинство населения в желательности и необходимости «твердой руки». Портрет генералиссимуса замелькал на стеклах автофургонов.

Сейчас мы все сильно религиозные. Но религиозность давно не про нас. И наше официальное и официозное «православие» — жуткий фарс. Мы славим не христианского Бога, а наше никогда не бывшее прошлое великой державы и смутный идеал «нашести», в котором «наше» значит правое и правильное по определению. А кто не с нами, тот против нас. Он враг рода человеческого (англосаксы, например). Ведь «люди», по сути, это мы, а не те, кто не мы. Таким образом, по христианским меркам мы стопроцентные язычники.

Фактически мы уже перешли к описанию постсоветской «империи». Как и у советской, у нее есть Конституция и все формальные признаки государства, которое — не священная империя в принципе, потому что легитимация его — внерелигиозная.

Понимает ли нынешнее руководство постсоветской России степень несоответствия в нашей политической реальности фактического положения дел его «юридическому» оформлению, quid factis & quid juris, авторитаризма, ставшего на наших глазах откровенным тоталитаризмом, персональной диктатурой, и демократической вывески на фасаде нашего многострадального отечества (парламент, президент, электорат, периодичность выборов и т. д.)? Вопрос риторический. Прекрасно понимает. Но есть понимание, и есть интересы. «Интерес» — это, в частности, процент, он имеет денежное выражение. Над глубинным интересом (на то и власть, чтобы пожить всласть) надстраиваются интересы поверхностные, «государственные». Исходя из последних вырабатывается идеология почвенничества и консерватизма, удобная для «закручивания гаек» и прикрытия неприкрытой коррупции. Но и она оказывается недостаточной для идеологического обеспечения власти, уже добившейся своего силового обеспечения и принявшей соответствующие «законы», разрешающие силовым органам применять оружие в случае мирного протеста (стрелять в толпу, где есть женщины и дети). Очевиден и элемент страха; все же не совсем идиоты, или смягчим, не все идиоты: мысли случаются, и поджилки трясутся.

Существует, однако, более сильная идеология, чем пресловутый «консерватизм», от которого мухи дохнут. Ее изобретать не надо. Это классический фашизм, берем это имя как собирательное. Она-то и пустила корни на отечественной почве — в стране, когда-то гордившейся тем, что она фашизм победила. Слово — не ругательство, а диагноз, к тому же давно поставленный. Хвастались, хвастались, и, надо же, смогли «повторить». Полным болваном глядит с плаката дед, которому «спасибо за победу».

Ситуация шизофреническая: явная фашизация всего и вся с прямыми заимствованиями из нацистского словаря, нескрываемое восхищение эстетикой фашизма (посмотрите на фуражки нашего генералитета), сборы путинюгенда на Селигере, «нашисты» и т. д., и — надо же, какая досада! — невозможность откровенно высказаться, назвать вещи своими именами. Все-таки была та война… Отсюда фантастически бессмысленная цель СВО — денацификация Украины.

Фашизм, однако, — идеология. И часто соблазнительная для малых сих. Как и идеологии любых радикальных движений, дышащих пафосом революции, — социалистической, националистической, национально-освободительной, исламской… Не ради буржуазного благосостояния живем… Есть высокие цели, требующие жертв.

Связь фашизма с Ницше не прямая, перевернутая, но она есть. Для Ницше ресентимент начинается с Сократа, и это власть обиженных и ущемленных, каковую Ницше соотносил с христианской моралью, «моралью рабов». Сжившийся со своей обидой обиженный унизил сам себя. Его преследует чувство неполноценности, и он сублимирует это чувство тем или иным способом: возмещает недостачу. Фашизм — это культ силы. Силы, творящей насилие, и в этом смысле — откровение зла¹¹. Но все-таки культ, значит, почитание и поклонение. А раз так, кто обиженный?

Ницше не случайно говорит о ценностях. Поскольку христианство в Новое время в связи с «убийством Бога» стало моралью, а именно ценностной установкой, каковой отродясь не была ни одна религия, то понадобилась «переоценка ценностей». Испанская фаланга провела ее по-своему, итальянские фашисты — по-своему и немецкие нацисты — по-своему. Отечественная Z-философия, возникшая на волне постсоветского постмодернизма, породила свою версию переоценки — гибрид национал-большевизма и неоевразийства с добавкой Хайдеггера и Ивана Ильина. Призыв «убивать, убивать, убивать!» (А. Дугин об украинцах) прозвучал оттуда. «Англосаксы» тоже оттуда.

Чем досадила нам та самая вредная «англичанка»? Крымской войной? Недавним статусом «владычицы морей», вполне благополучно переставшей быть империей и превратившейся в британское содружество наций? Тем, что, выйдя из Евросоюза, не подсела на наши нефть и газ? Или долгой традицией парламентской демократии в формальной монархии?

Еще раз напомним: смысл существования новоевропейских государств — в защите собственных национальных интересов. Новоевропейское суверенное государство — это государство собственного государственного интереса, состоящего в том, чтобы оно процветало. Благосостояние граждан — главное условие его процветания. Юридически гражданские права в нем определены условиями общественного договора, и, если государство — конституционное, закреплены в Основном законе. Форма правления может быть разной, но логика развития подталкивает его к развитию демократической формы, характеризующейся разделением властей и обеспечивающей возобновление общественного договора с помощью выборов. История современных демократий начинается с Великой французской революции, которая отменила сословные привилегии, провозгласив в Декларации прав человека и гражданина, принятой Национальным собранием Франции 26 августа 1789 года, принципы равенства, свободы личности, неприкосновенности собственности и народного суверенитета.

Вот этот самый суверенитет, объявляющий верховным носителем власти в стране ее народ, является источником силы и слабости демократий. Они уязвимы в разных аспектах в течение всей своей жизни — от установления (должны создаться условия для созыва учредительного собрания, которое обсудит условия общественного договора), в ходе возобновления (выборная процедура как бы подвешивает власть) и кончины (в результате госпереворота, насильственной смены режима, узурпации власти и т. п.).

Зависимость властей от общественного мнения амбивалентна: с одной стороны, они должны осуществлять «волю народа», с другой, общественное мнение по природе стереотипично, оно складывается из стереотипов. Стереотипы — это готовые рамки (фреймы), сачки для бабочек, существующие специально для того, чтобы отлавливать вполне себе живые переживания, мысли и чувства, возникающие у населения по поводу тех или иных событий и приводить их к некоему общему знаменателю того или иного общественного мнения. Этим занимается армия политиков, журналистов, партийных пропагандистов. Так что глас народа — совсем необязательно глас Божий. Хотя теология (политическая теология) здесь, несомненно, присутствует. Превращение выборов в аккламацию — прямое тому свидетельство.

Демократия держится на институтах, которые ее обеспечивают, и они же плодят армию чиновников, специалистов-управленцев разных уровней, склонных по логике вещей подменять демократическое правление технократическим. Крен в противоположную сторону ведет к «ручному управлению», к авторитаризму и, если не повезет, прямехонько к диктатуре.

Популярную тему неэффективности власти, ограниченной демократическими процедурами, развивал в свое время Карл Шмитт, «придворный юрист Третьего рейха», создавший некоторый синтез «децизионизма» с тео- и биополитикой. О последней Шмитт вряд ли слышал, но он очень выразительно писал о лидере, воплощающем буквально, т. е. уже не символически, а телесно, собственной персоной нацию как целое, и не нуждающемся в посредниках (демократических институтах и процедурах) для обоснования своего права таким образом представлять народ. Когда спикер-лизоблюд с трибуны российского «парламента» заявляет: нет Путина, нет России, он выражает в точности ту же идею.

«Рейх», конечно, царство, тем более, рейх «тысячелетний». Но если это средневековье, то и впрямь совсем «новое», небывалое, потому что средневековье историческое националистическим никак быть не могло: не было в те времена национальных государств. Сами нынешние «национальные лидеры» могут, правда, уверовать в свою историческую («спасительную») миссию, но это уже вопрос их адекватности и предмет психоанализа. И лучше бы, учитывая их деяния, он решался в судебном порядке.

Тем не менее, надо признать, что демократия не панацея, не политическая цель, а политическое средство, применимое до тех пор, пока оно является эффективным в смысле обеспечения благосостояния большинства электората, для которого, однако, как ни крути, собственное благосостояние всегда на первом месте. Мировые проблемы могут подождать.

Одна из них — защита прав человека. Деление прав на права человека и права гражданина не случайно. Первые — общечеловеческие¹², вторые — собственно гражданские. Демократическое государство в идее выступает гарантом тех и других, прав человека и гражданина… на своей территории, в пределах собственной юрисдикции. Принцип суверенитета не позволяет ему быть гарантом прав человека для граждан других государств. Что никак не мешает нам отличать страны демократические — соблюдающие права человека, от стран недемократических, их открыто попирающих, сколько бы они ни именовали себя демократиями, народными или какими другими¹³.

Пока форма суверенного национального государства остается главным способом структурации политической жизни и глобального мира, не только права человека, но вся система международного права, по сути дела, остается декларативной, т. е. провозглашаемой как нечто должное, но обеспечиваемой только теми же международными соглашениями, обязывающими и… нарушаемыми, когда дело доходит до жизненных интересов, под которые можно подвести все что угодно.

Международные инстанции и институты, созданные для защиты международного права, могли бы получить поддержку в виде силового давления лишь от наиболее сильных игроков или же их коалиции, но для этого нужно, во-первых, желание последних, во-вторых, соответствие устава и структуры этих инстанций сложившемуся балансу сил на международной арене. ООН и ее структуры демонстрируют в этом смысле полную импотентность.

Очевидно, что право сильного не следует путать с правом силы. Последнее — синоним произвола. Не существует права силы, это оксюморон. Когда Хосе Ортега и Гассет писал о «бесхребетной Испании», он напоминал читателю о временах объединения Кастилии и Арагона, когда «власть умела повелевать». Власть в самом деле должна уметь это делать.

Ортега известен как автор «Восстания масс». Это критика общества, в котором достигнутый большинством населения уровень благополучия стер грань между «избранными» (в обоих смыслах слова) и электоратом. Стер не столько в смысле «уровня жизни», сколько в смысле атрофии способностей, формируя тип человека-массы, усредненного человека, посредственности. «Чернь» для Ортеги — не «низшие» слои общества, как можно подумать, а именно элита, состоящая из «омассовленных» людей, псевдоэлита троешников, как бы сейчас сказали. Настоящая элита в глазах Ортеги — это представители любого социального класса, слоя, профессии, не опустившиеся до среднего уровня. «Восстание масс» обличает не демократию как форму правления, а вырождение элит, утративших в числе прочего и способность управлять.

Как нет проблемы в том, чтобы отличить демократию от диктатуры, так нет проблемы и в том, чтобы не путать правозащитную деятельность с пособничеством терроризму. Не «чума на оба ваши дома», а различение декларируемых целей и реального содержания деятельности, для чего необходима голова на плечах. Конечно, «флотилия Греты Тунберг» была актом не терроризма, а идиотизма, но после геноцидального нападения Хамас на Израиль 07.10.23, спровоцированного Хезболлой и Ираном, из-за которого и началась война в Газе, она выглядела чудовищно.

Памятуя о нацистских практиках «окончательного решения еврейского вопроса» в ходе Второй мировой войны, об осуждении геноцида как преступления против человечества большинством демократических государств, трудно было себе представить возрождение антисемитизма в Европе и Америке в наши дни, и менее всего среди образованной левой университетской публики. Но мы видим, что государство, объект терроризма, обвиняется в геноциде арабского народа Палестины (действительно, заложника Хамас), и лозунг палестинского государства «от реки до моря» совсем недавно звучал по обе стороны океана.

Хамас, Хезболла, йеменские хуситы — прокси иранского режима, официально провозгласившего целью своей политики уничтожение Израиля и достаточно приблизившегося к осуществлению цели. Когда государство, член ООН, объявляет целью уничтожение другого государства, оно автоматически выбывает из сферы права, превращаясь в террористическое образование, в спонсора терроризма. Но ядерный боеприпас и средства его доставки в руках религиозных фанатиков — это уже даже не о праве, а о выживании человечества.

Является ли актом агрессии нападение Израиля и США на Иран? С точки зрения международного права, да. По сути, нет. Потому что Иран давно поставил себя вне международного права. Что не отменяет необходимости защиты прав человека и в Иране, и где угодно, в том числе на этой войне, как и на всякой другой, имея в виду прежде всего гражданское население, но также и комбатантов. В правозащите нуждалась бы и правящая верхушка иранского режима, окажись она на скамье подсудимых. Но она предпочла, в соответствии с онтологической сущностью режима, войну Судного дня. По крайней мере, они остались верны себе. Чем обернется эта верность для остального мира?

Имперский синдром выступает в разных обличьях. Для России это неизжитая травма распада СССР, «крупнейшей геополитической катастрофы XX века». Мог не распасться? Вероятно, мог какое-то время еще держаться. Но распался. Не так давно радовались, что обошлось без большой крови. Оказалось, не обошлось. Однако братоубийственная война не была неизбежной: ее всеми силами — в том числе мощной пропаганды — постарались не избежать. Двадцать лет целеустремленной, хорошо оплачиваемой работы по коррупционной перенастройке общества и общественной морали дали результат.

Война есть продолжение политики иными средствами, писал Карл фон Клаузевиц. Нападение на Украину было прямым продолжением российской внутренней политики, причем с использованием тех же самых, а не иных средств, правда, не ограниченных «спецсредствами», применявшимися при разгоне демонстраций. Что мы могли принести туда? Чего добиться? Итогом агрессии стали образование в Украине полноценного национального государства и чудовищная деградация России, растратившей в войне весь нажитый за послереформенные годы капитал и влияние.

Но во главу угла надо поставить моральную деградацию. Она не равна всеобщей безнравственности, вовсе нет, просто люди внутри страны обречены на недостойную жизнь, их достоинство ежесекундно попирается хамской властью. Впрочем, люди разные. Немалая часть из них готова оценивать свою жизнь напрямую — в денежном эквиваленте, то есть тотально обесценивать ее. И, что поразительно, их семьи согласны с таким сугубо «материальным», прямо-таки «телесным», жизнеобеспечением. Суммы солидные. Часть зарабатывает на «оборонке», куда денешься… Часть уверовала. Но и у этих срабатывает не столько имперский синдром, сколько привычка к безмыслию. Имеются и абсолютные извращенцы — телепропагандисты и думские законотворцы, неправосудное правосудие. Скучно все это говорить, но есть вещи очевидные. Никто из детей начальников и вообще «элиты» не воюет, их предназначение иное — наследовать отцам должности и положение. Вернулись к сословным привилегиям. Воистину традиционные ценности.

Контраргумент: «они», те, которые «там», не лучше; все, мол, такие. Не все, и не такие. Разговоры о «реальной политике» были прикрытием коррупции. Да, она есть везде, но системной в полной мере она сделалась только у нас. И стала мощным двигателем нашего прогресса на пути — сначала банализации убийства и насилия, потом создания образа врага, а потом — к реальной войне с этим созданным нами уже реальным (после нашего нападения) врагом. И пусть нас уверяют, что не мы войну начали. В далеком 1968 году про Чехословакию говорили то же самое. Тогда все получилось, ненадолго…

Война — великий упроститель. Она делит надвое: мы и они. На пятом году бойни уже неважно, из-за чего поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. Слишком много смертей разделило врагов. Но в Украине война пришла в каждый дом, в России — пока нет. Для кого-то это — там. Когда это — там, о нем можно рассуждать. Из рассуждений складывается общественное мнение, важная вещь для политиков в демократических странах, напрямую от него зависящих. И складывается оно по-разному, в зависимости от ситуации в той или иной стране. В тоталитарных режимах общественное мнение существует «в себе», т. е. его нет как «общественного». Суррогат общественного мнения лепится властью и выдается для внутреннего и внешнего потребления.

Но неминуемо настает миг, когда это, почему-то всегда неожиданно, вдруг оказывается здесь. Советское образование — кто-то должен помнить — проводило в аудиториях «ковровые бомбардировки» марксизма, значит, и Гегеля изучали тоже. Но почему-то не усвоили, что «здесь» и «теперь» — это вместе с тем «там» и «тогда». Плохо учились.

Imperial Syndrome

Alexandr Pogoniailo

Abstract: The word “empire” is quite common in today’s political lexicon, although it is inferior in this regard to “sovereignty.” Some politicians avoid using it, resorting to euphemisms, while others, on the contrary, directly declare their policies imperial. However, the word appears regularly in analytical materials explaining global events as the result of crisis, collapse, or expansion of empires. This article attempts to understand the reasons for this usage and the extent of its appropriateness.

DOI: 10.55167/f4460cf6a7c4