Исчезнувший памятник: польская память о советских репрессиях и проблема государственной ответственности в России#

Ярослав Савицкий, профессор Свободного университета (по псевдонимом)

Летом 2023 года на Левашовском мемориальном кладбище в Санкт-Петербурге исчез памятник полякам — жертвам политических репрессий. По состоянию на октябрь 2026 года памятник на прежнее место не возвращён. Однако, несмотря на все усилия провластных активистов, «журналистов» и городских властей, поминовение на месте отсутствующего креста продолжилось¹. На месте мемориала гранитного возник мемориал живой, очень настойчивой и устойчивой памяти. При этом точное местонахождение и физическое состояние оригинала остаются неизвестными, а сам памятник после демонтажа, несмотря на многочисленные просьбы польской общины Петербурга, общественности предъявлен не был.

Публичные объяснения его исчезновения содержали указания на повреждение краской, падение дерева и необходимость реставрации. Вместе с тем многократные обращения городских депутатов и представителей польской общины города (далее — полония) не привели к получению ответов по существу вопросов о местонахождении памятника и проверяемых сроках его возвращения. В опубликованной депутатской переписке обещание городских властей дополнительно сообщить об окончании восстановительных работ воспроизводилось без раскрытия этих сведений. Стоит ли говорить, что даже это обещание не выполнено до сих пор². Возник эффект секрета Полишинеля: все понимают, кто стоит за демонтажем памятника. Но прямого признания нет. И кажется, что причины этого неловкого молчания кроются в причинах демонтажа мемориала, которые представляются не столь очевидными, как может показаться на первый взгляд.

Таким образом, исходным обстоятельством исследования является длительное отсутствие мемориала при сохранении неопределённости относительно судьбы самого объекта и исполнения публично заявленного намерения его восстановить.

Однако значение данного случая определяется и теми действиями, которые последовали за исчезновением памятника. Временные мемориальные знаки, устанавливавшиеся на его месте, также неоднократно удалялись³. Попытки посещения места поминовения сопровождались препятствиями доступу и агрессивными акциями против членов полонии и польских дипломатов: по свидетельству генерального консула Польши, в августе 2023 года участники не были допущены на кладбище, а в ноябре того же года активисты пытались сорвать молитву⁴. Это обстоятельство расширяет предмет исследования, включая в него возможность самостоятельного продолжения поминовения и положение сообщества, поддерживающего память о репрессированных.

Польский памятник был открыт 30 октября 1993 года при участии Генерального консульства Республики Польша и полонии Петербурга. Надпись на памятнике на русском и польском языках «Прощаем и простите нас» выражала обращение к диалогу и примирению⁵. Сама история его создания и последующего исчезновения позволяет поставить вопрос о политическом значении памяти для сообщества, участвующего в возвращении имён жертв и в обустройстве общего пространства скорби. В этой связи существенное значение приобретает то, в какой мере сохранение памяти обеспечивало возможность говорить о собственном историческом опыте и одновременно признавать опыт других национальных и религиозных групп.

Прежде всего, необходимо различать признание страданий жертв и обсуждение ответственности за их причинение. В первом случае общественное внимание может быть сосредоточено на трагическом опыте отдельных людей, во втором возникает вопрос о решениях, должностных лицах и государственных институтах, обеспечивших осуществление репрессий. Данное различие уже получило исследовательское осмысление, в частности, в работе И. А. Флиге о Сандормохе⁶. Для нашего анализа оно существенно постольку, поскольку связывает отношение к прошлому с современными представлениями о допустимых пределах государственной власти, а равно с возможностью общества давать оценку действиям государства, по сути ставя вопрос о природе государства и соотношении данной категории с понятием общества.

В свою очередь, национальная принадлежность жертв и участников поминовения может включать историческую память в систему современных внешнеполитических противостояний. Как показывает М. Мальксоо, представление памяти в качестве вопроса безопасности способно обеспечивать защиту одних исторических интерпретаций посредством делегитимации других⁷. Применительно к Левашову это ставит вопрос о соотношении внешнеполитического объяснения ограничений и их значения для внутренней организации отношений государства и общества. Апелляция к конфликту с Польшей может служить публичным оправданием действий, последствия которых затрагивают самостоятельность сообщества памяти и возможность обсуждения ответственности государственных институтов. Вопрос лишь в том, насколько такая апелляция соответствует реальным причинам демонтажа.

Таким образом, основной вопрос настоящего исследования состоит в том, какие механизмы объясняют исчезновение польского памятника в Левашове, повторное удаление временных памятных знаков и давление на участников акций по сохранению памяти об этом мемориале. Цель работы заключается в установлении связи между управлением мемориальным пространством, самостоятельностью польского сообщества и обсуждением государственной ответственности. Под последней в данном исследовании понимается историческая и политическая оценка решений конкретных государственных институтов и должностных лиц, осуществлявших репрессии, а также публичного отношения к этим решениям в современной России.

Исходная гипотеза состоит в том, что внешнеполитическая маркировка польской памяти взаимодействует с ограничением самостоятельных общественных практик, сохраняющих возможность обсуждения ответственности за государственное насилие. При этом данная гипотеза требует сопоставления с техническими и административными объяснениями, а равно с предположением о преимущественно внешнеполитическом характере происходящего. Особый интерес представляет вопрос о значении символической преемственности государственных институтов для отношения к памяти об их участии в репрессиях. Установление политического результата конкретного действия и выявление сознательного замысла его участников составляют самостоятельные исследовательские задачи.

Представляется крайне важным сегодня реконструировать конкретный процесс, в рамках которого исчезновение материального памятника сопровождается ограничениями последующего поминовения. Чтобы лучше понять логику развития борьбы с памятью о массовых политических репрессиях в России. Чтобы лучше спрогнозировать риски для тех, кто за эту память продолжает бороться. Сопоставление этих действий позволяет исследовать, каким образом административное управление памятным местом влияет на воспроизводство памяти самим сообществом.

При этом сохранение официальных форм поминовения становится существенным основанием для проверки избирательности ограничений: 30 октября 2024 года в Левашове состоялась официальная церемония памяти жертв политических репрессий, и при этом временный польский знак на месте уничтоженного мемориала был демонтирован в тот же день⁸. Таким образом, официальные российские власти формируют «дозволенный коридор исторической памяти» о политических репрессиях, где есть место скорби, но нет места вопросам об ответственности.

Объектом исследования является политика памяти о советских политических репрессиях в современной России, предметом — решения, действия и публичные объяснения, определяющие судьбу польского мемориала в Левашове и возможность связанных с ним общественных практик. Историческая реконструкция охватывает период с раскрытия захоронений в 1989 году до исчезновения памятника в 2023 году, основной анализ ограничений относится к 2023–2026 годам.

Исследование строится как качественный анализ одного случая с ограниченным сопоставлением других мемориалов и практик поминовения. Методологическую основу составляет реконструкция причинного процесса, предполагающая установление последовательности действий и поиск свидетельств, способных различить конкурирующие объяснения⁹. Ранние печатные описания мемориала, опубликованные официальные документы, сообщения участников и репортажи рассматриваются с учётом их происхождения и возможностей проверки. Публичные объяснения, наблюдаемые действия и выводы об их мотивах оцениваются раздельно, результаты анализа Левашова обобщаются в пределах исследуемого механизма и условий его действия.

История данного мемориального пространства содержит и другой исследовательский вопрос: при каких условиях общая память о репрессиях способна сохранять возможность диалога между народами и создавать предпосылки для восстановления межгосударственных отношений? Диалогическое осмысление памяти предполагает внимание к различиям исторического опыта, конфликтам и действующим лицам, что получило развитие в работе А. Ченто Булл и Х. Л. Хансена¹⁰. Представляется, что признание страданий разных сообществ и совместное обсуждение ответственности за их причинение позволяют исследовать общую скорбь как возможное основание взаимного понимания. Перспектива межгосударственного диалога зависит от сохранения общественных связей и условий совместного поминовения.

Прежде всего, необходимо отметить, что политическое значение памятника определяется его включенностью в отношения между людьми, для которых обращение к прошлому становится способом осмысления собственного положения в настоящем. В концепции Я. Ассмана культурная память связана с текстами, ритуалами и памятными объектами, обеспечивающими воспроизводство групповой идентичности, при этом значение сохраняемого прошлого раскрывается в изменяющемся современном контексте¹¹. Данный подход позволяет рассматривать мемориал в единстве с практиками возвращения имён, совместного поминовения и передачи исторического опыта. Само существование материального объекта ещё не объясняет, каким образом сохраняется память, поскольку для этого необходимо установить, кто поддерживает связанные с ним практики и какое содержание они приобретают.

Под сообществом памяти в настоящем исследовании понимается совокупность участников, поддерживающих устойчивые связи посредством совместного обращения к определённому историческому опыту. Применительно к петербургской полонии это означает необходимость исследовать работу общественных объединений, религиозных общин и отдельных людей, а равно значение их международных связей для поиска сведений о репрессированных и организации поминовения. При этом польское сообщество не рассматривается как единый субъект с неизменной позицией, а национальная принадлежность не отождествляется с конфессиональной. Самостоятельность сообщества определяется возможностью инициировать мероприятия, сохранять документы и продолжать передачу памяти при изменении внешних условий. Предположение о децентрализованном характере этой деятельности проверяется по распределению указанных функций между участниками, а равно по способности продолжать их выполнение после ограничения отдельных форм работы.

В свою очередь, политика памяти представляет собой деятельность, посредством которой участники общественной жизни определяют содержание и формы публичного обращения к прошлому. Важное значение в данном случае имеет предложенный О. Ю. Малиновой подход к коммеморации как инструменту символической политики, предполагающий совместное изучение стратегий действующих лиц, исторических повествований и инфраструктуры памяти, включающей места, документы и организации, обеспечивающие её воспроизводство¹². Из этого следует, что исследование ограничений поминовения должно учитывать содержание публичных высказываний и условия, в которых сообщество получает возможность действовать. Административное управление памятным местом приобретает политическое значение постольку, поскольку влияет на доступность определённых исторических интерпретаций и на возможность их самостоятельного воспроизводства.

Обозначенное в начале различие между признанием страданий и обсуждением ответственности позволяет конкретизировать содержание такого воздействия. Скорбь о погибших может выражаться в сочувствии жертвам без постановки вопроса о механизме их уничтожения. Обсуждение ответственности, напротив, предполагает установление решений, должностных лиц и институтов, обеспечивших осуществление репрессий; соотношение этих способов обращения к прошлому рассматривается, в частности, в исследовании И. А. Флиге о Сандормохе¹³. Для целей настоящей статьи ответственность понимается как предмет исторической и политической оценки государственной деятельности. Вопрос состоит в том, сохраняет ли публичное поминовение возможность связывать страдания людей с конкретными решениями власти и обсуждать пределы допустимого государственного насилия.

Особое значение в данном случае приобретает публичное представление институциональной преемственности. Если современный орган власти включает деятельность своих предшественников в собственную символическую историю, то оценка этой деятельности может затрагивать основания его современного авторитета. При этом символическая преемственность устанавливается по официальным высказываниям и практикам поминовения. Иными словами, обращение к истории органов безопасности позволяет поставить вопрос о способах легитимации государственной власти.

Показательно, что 20 декабря 2017 года В. В. Путин, выступая по случаю профессионального праздника органов безопасности, в очередной раз включил столетие создания ВЧК в общую историю отечественных спецслужб и связал эту историю с положительной оценкой службы государству. В том же году при государственной поддержке был открыт мемориал жертвам политических репрессий «Стена скорби»¹⁴. Сосуществование данных форм обращения к прошлому означает возможность одновременного признания страданий и сохранения положительного образа государственных репрессивных институтов. Представляется, что предметом проверки должна стать избирательность такого признания: какие способы обсуждения репрессий допускаются, кто определяет их содержание и в какой мере сохраняется возможность назвать ответственных за причинённое насилие.

Для исследования внешнеполитического измерения этих отношений используется понятие секьюритизации памяти. М. Мальксоо связывает его с представлением исторической памяти в качестве вопроса безопасности, при котором защита определённого образа прошлого сопровождается делегитимацией конкурирующих интерпретаций¹⁵. Применительно к рассматриваемому случаю речь идёт о возможном включении польского поминовения в представление о внешней угрозе. Наблюдаемыми признаками такого процесса служат высказывания провластных спикеров и журналистов, связывающие участников акций в защиту уничтожаемых польских мест памяти и содержание их деятельности с враждебной политикой Польши, а также требования ограничить эту деятельность. Само по себе упоминание внешнеполитического конфликта подтверждает способ публичного обоснования — его значение для принятия и исполнения конкретного решения устанавливается по дополнительным свидетельствам.

Исходная гипотеза, таким образом, предполагает взаимодействие нескольких процессов: внешнеполитическая маркировка может облегчать оправдание ограничений, затрагивающих самостоятельность сообщества и публичное обсуждение государственной ответственности. Для проверки этой связи необходимо установить, каким образом объяснение ограничения соотносится с его исполнением и последствиями.

Самостоятельное обращение к прошлому может поддерживать связи между сообществами, исторический опыт которых различается. А. Ченто Булл и Х. Л. Хансен предлагают подход к памяти, сочетающий диалогический характер с признанием конфликтов и роли действующих лиц¹⁶. Это позволяет исследовать совместную скорбь как практику взаимного признания, сохраняющую возможность обсуждения конкретной ответственности за репрессии. Наблюдаемыми признаками диалога становятся совместные церемонии, признание жертв других групп, продолжение контактов и участие посредников. Возможное влияние этих связей на отношения между государствами составляет отдельный вопрос и требует свидетельств их перехода в дипломатическое взаимодействие.

Указанная теоретическая рамка определяет выбор качественного исследования одного случая с ограниченным сравнением. Левашово позволяет проследить изменение отношений вокруг одного мемориального пространства: от возвращения имён и создания памятников до исчезновения польского мемориала и попыток продолжить поминовение на его месте. Такой выбор обусловлен возможностью сопоставить действия, объяснения и общественные практики в пределах конкретной истории.

Историческая реконструкция охватывает период с раскрытия захоронений в 1989 году до исчезновения памятника в 2023 году, основной анализ ограничений относится к 2023–2026 годам. Единицей событийного анализа является отдельное действие с первоначальным памятником, временным знаком, посетителями или обращением о судьбе мемориала. Единицей анализа содержания служит документ либо атрибутированное высказывание.

Основу источников составляют печатные описания мемориала, опубликованные официальные документы, сообщения дипломатических и общественных организаций, свидетельства участников, фотографии и репортажи. Проверка содержания ответов о судьбе памятника проводится по опубликованной депутатской переписке¹⁷. Сообщение участника рассматривается с учётом возможности непосредственно наблюдать описываемое действие, его объяснение мотивов других лиц оценивается отдельно.

Основным методом выступает реконструкция причинного процесса. В понимании Д. Коллиера данный метод предполагает систематическое изучение свидетельств, способных различить объяснения исследуемого явления¹⁸. Для каждого эпизода устанавливается последовательность, включающая состояние объекта или практики, действие, публичное объяснение и наблюдаемый результат; сведения о принятии решения включаются в неё по мере их доступности. Затем проверяется, какие звенья предполагаемой причинной связи подтверждаются источниками и какие остаются неустановленными.

Реконструкция дополняется качественным анализом содержания. Каждое упоминание рассматривается вместе с его контекстом и функцией: признанием, обвинением, оправданием действия либо предложением сотрудничества. Единая схема применяется к официальным объяснениям и сообщениям общественных участников.

В рамках проверки сопоставляются четыре объяснения. Техническое и административное объяснение предполагает, что оригинал был убран для устранения повреждений, а временные знаки удалялись по основаниям, связанным с порядком их установки. Его убедительность зависит от согласованности сведений о состоянии объекта, проведённых работах и применении одинаковых правил к сопоставимым конструкциям. Внешнеполитическое объяснение предполагает связь ограничений с антипольской риторикой российских властей; его поддерживают документированные высказывания, связывающие конкретные действия с польской политикой, и сходное отношение к польским объектам иной исторической тематики.

Объяснение через ограничение обсуждения ответственности проверяется по тому, затрагивают ли препятствия практики, связывающие репрессии с конкретными институтами и решениями, при сохранении иных форм признания страданий. Объяснение через ограничение самостоятельных сообществ предполагает, что давление распространяется на людей и деятельность, способные сохраняться после исчезновения первоначального объекта. Если ограничения затрагивают только материальную конструкцию, а связанные с ней практики продолжаются на сопоставимых условиях, данное объяснение становится менее убедительным. Гипотезы могут сочетаться, предпочтение определяется свидетельствами, позволяющими различить их роль в конкретном эпизоде. Предположение об опробовании более широкой политики на польском сообществе требует отдельных свидетельств переноса решений и учёта реакции на них.

Для дополнительного сопоставления отбираются сообщения о польском памятнике узникам ГУЛАГа в Воркуте, доске польским узникам царского времени в музее «Орешек» и демонтаже знаков в мемориальном пространстве Пивоварихи¹⁹. Эти случаи позволяют сравнить национальную маркировку, содержание памяти и административные объяснения. Внутри Левашова сопоставляется обращение с польским мемориалом и другими национальными и конфессиональными знаками при общей администрации. Учитываются сохранившиеся объекты и продолжающиеся практики, отсутствие сообщения об ограничении не принимается за подтверждение беспрепятственного поминовения. К каждому случаю применяются одинаковые вопросы об участниках, основании действия, состоянии объекта и возможности последующего поминовения.

Проверяемость анализа обеспечивается сохранением происхождения каждого существенного утверждения. В описании событий отдельно указываются дата действия и дата сообщения, установленный участник, публичное объяснение, результат, источник и расхождения с другими материалами. Если точный момент неизвестен, фиксируется временной интервал; републикации одного сообщения учитываются как одна цепочка происхождения. Документально подтверждённое обстоятельство, атрибутированное свидетельство и аналитический вывод обозначаются раздельно.

Следует признать, что доступность источников ограничивает возможности установления мотивов и распределения полномочий. Публичные объяснения могут раскрывать способ оправдания решения без раскрытия обстоятельств его принятия, а сведения общественных участников зависят от их положения и осведомлённости. Поэтому степень доказанности оценивается применительно к каждому звену предполагаемого механизма. Данный порядок анализа позволяет исследовать связь памяти, государственной ответственности и самостоятельности сообщества, сохраняя возможность пересмотра исходной гипотезы. Историческая реконструкция формирования мемориала должна установить, какое содержание имели эти отношения до появления ограничений и какие общественные практики обеспечивали их воспроизводство.

Само создание польского мемориала в Левашове связано с возвращением польской общине возможности самостоятельно участвовать в публичном описании собственного прошлого, что было, по сути, невозможно с момента раздела Речи Посполитой при Екатерине II. При этом в одном мемориале, по сути, сочетались выражение сложившейся польской идентичности, дипломатическая функция и организация общественной деятельности.

Для определения его политического значения необходимо установить, кто формировал содержание памяти, каким образом это содержание согласовывалось и что обеспечивало продолжение поминовения. Сопоставление ранних описаний кладбища, надписей и свидетельств участников даёт основание исследовать связь возвращения имён с публичным представительством полонии в жизни Петербурга. Особый вопрос составляет устройство совместной памяти, в рамках которой признание исторического опыта поляков соединялось с участием в общем мемориальном пространстве.

Прежде всего, необходимо отметить, что раскрытие Левашовского захоронения означало изменение самого порядка доступа к сведениям о государственном насилии. Участок, использовавшийся НКВД для тайных захоронений с 1937 года, оставался, несмотря на перестройку и гласность, закрытым вплоть до 1989 года. К весне этого года руководитель группы «Поиск» ленинградского общества «Мемориал» В. Т. Муравский располагал свидетельствами о существовании захоронения, что, под натиском общественности, был вынужден признать и КГБ. 18 июля 1989 года исполком Ленгорсовета признал захоронение мемориальным кладбищем²⁰. Раскрытие места складывалось из общественного поиска и официального признания, обладавших различным содержанием: первый позволял поставить вопрос о судьбе погибших, второе создавало условия для публичного доступа к месту их погребения.

Любопытно, что первые публичные акты памяти жертв политических репрессий состоялись еще до официального признания властями захоронения. Так, первые панихиды состоялись 21 октября 1989 года и 14 апреля 1990 года, до передачи территории городским властям в мае 1990 года. Родные погибших оставляли фотографии и памятные знаки. По сути, мемориал возник сам собой. Это была живая инициатива израненного общества, жаждущего правды. Так, польскому и русскому памятникам, возникшим практически одновременно в 1993 году, предшествовали крест-голубец и белорусско-литовский знак 1992 года²¹. Это были первые «коллективные» памятники. Акты общественной памяти.

Официальное открытие территории создавало условие для общественного поминовения, содержание которого складывалось из отдельных инициатив. Родственники и объединения жертв репрессий определяли, чьи судьбы и в какой форме должны быть представлены, приобретая самостоятельную роль в формировании памяти при сохранении административного управления кладбищем городскими властями, выполнявшими, по сути, хозяйственные функции. Место скорби и террора становилось территорией свободы.

В свою очередь, возвращение имён меняло отношения между личным опытом утраты и официальным описанием репрессий. С января 1990 года имена расстрелянных по внесудебным приговорам публиковала газета «Вечерний Ленинград», а с 1995 года Российская национальная библиотека издаёт «Ленинградский мартиролог». А. Я. Разумов отмечает, что прежде семьи могли в лучшем случае получать свидетельства с недостоверными датами и причинами смерти своих родных, тогда как восстановление биографий было кропотливой работой с архивами и опиралось на документы о репрессиях²². Имена буквально возвращались из небытия и забвения. Соотнесение имени с документированной судьбой делало сведения о действиях государственных органов предметом общественной проверки. Иными словами, признание утраты соединялось с возможностью установить её причины и поставить вопрос об ответственности за государственное насилие.

В польской мемориальной инициативе связь исследования прошлого и общественного представительства обнаруживается в деятельности одного из основателей возрождения полонийного движения Петербурга — Леона Пискорского.

Разумов связывает с ним начало составления мартиролога репрессированных поляков и инициативу создания памятника, путеводитель также называет Пискорского автором идеи польского мемориала²³. Совмещение этих видов деятельности свидетельствует о включении поиска сведений в работу по публичному сохранению польского исторического опыта. При этом определение погибших как соотечественников позволяло участникам поминовения обозначить собственную национальную принадлежность через отношение к их судьбам. Поэтому становление сообщества памяти следует понимать как организацию деятельности вокруг общего исторического опыта.

Особенность данного представительства проявилась в порядке открытия мемориала. 30 октября 1993 года одновременно были открыты польский католический памятник, созданный по инициативе петербургской полонии и при поддержке Генерального консульства Республики Польша, и русский православный памятник, установленный обществом «Мемориал». По свидетельству Разумова, проекты изначально согласовывались как связанные между собой, а освящение предусматривало участие священнослужителей одного ранга²⁴. Национальное и конфессиональное различие было включено в устройство совместного действия: каждая сторона сохраняла собственный способ поминовения, участвуя в общей церемонии на сопоставимых условиях. Совместная память получала выражение в согласовании порядка участия, придававшем ей практическое содержание. Такой порядок создавал практическое основание взаимного признания, поскольку присутствие одной общины не требовало устранения особенностей другой. По сути, память о репрессиях становилась своеобразной точкой диалога и примирения за рамками официоза, органичной формой формирования горизонтальных общественных связей, имеющих влияние как на внутреннюю, так и на внешнюю политику новой России.

Это же отношение выражала помещённая на польском памятнике по-польски и по-русски формула «Прощаем и простите нас»²⁵. В таком обращении сохранение памяти о собственных погибших соединяется с признанием другой стороны как возможного участника общих отношений. При этом прощение не определяет виновных и не переносит ответственность государственных органов на народы в целом. Возможность сосуществования сообществ не требует отказа от установления причин государственного насилия: иначе примирение предполагало бы утрату части содержания той памяти, на которой оно основано. Таким образом, надпись выражает предложение взаимного признания при сохранении права каждой стороны говорить о своём прошлом.

Первоначальный проект был лаконичен. Латинский крест, опирающийся на камень. Однако в 1998 году было принято решение о реконструкции памятника, включающее подчеркивание его национального характера. При реконструкции мемориал был дополнен стелой с посвящением полякам, расстрелянным в 1937–1938 годах, и изображением государственного герба Польши. Официальное польское описание связывает дополнение с участием Совета охраны памяти борьбы и мученичества в Варшаве²⁶. Поддержка исторической родины имела конкретное институциональное выражение: подчеркивалась связь мучеников с исторической родиной как своих, как незабытых. Ксёндз Кшиштоф Пожарский, долгие годы окормлявший полонию Петербурга, вспоминал о возражениях части полонии против орла в короне, поскольку не каждый советский поляк мог отождествлять себя с этим символом²⁷. Свидетельство фиксирует разногласие о способе представления общины, ограничивая объяснение памятника как выражения заранее однородной идентичности. Участники определяли, какой знак соответствует польскому историческому опыту и их собственному восприятию национальной принадлежности. Мемориальная работа тем самым предоставляла предмет взаимодействия людям с различными взглядами на её символическое оформление, что подтверждает её организующую функцию без предположения о единстве этих взглядов. При этом памятник оставался низовой инициативой, формой горизонтальной социальной кооперации вокруг сохранения памяти о коллективной травме репрессий.

Совмещение польской и католической символики не означало совпадения национальных и конфессиональных границ. 28 октября 2010 года в Левашове был освящён отдельный памятник католикам СССР — жертвам политических репрессий, посвящённый представителям всех обрядов и национальностей²⁸. Католическое поминовение, следовательно, выходило за пределы польской памяти. Пересечение национальных и церковных связей предоставляло участникам разные основания для взаимодействия, включая сохранение польского исторического опыта в более широком пространстве памяти о репрессиях.

Продолжение этой деятельности обеспечивалось регулярностью поминовения. По собственному свидетельству ксендза Кшиштофа Пожарского, с 1 ноября 1997 года он ежегодно проводил для полонии поминальную процессию в Левашове. Данная традиция живет по сей день. Также регулярно в траурных мероприятиях участвовали и представители польской дипломатической службы²⁹. Памятное место тем самым связывало создание материального объекта с регулярной деятельностью, в которой общество, церковные и дипломатические участники поддерживали разные формы обращения к прошлому. При этом в рамках траурных мероприятий польская делегация всегда посещала не только польский мемориал, но и иные национальные памятники Левашовского мемориала.

Это была важная форма взаимного признания чужой утраты, форма провозглашения неприемлемости умаления человеческой жизни и достоинства, особенно когда актором выступает субъект, облеченный властью.

О межконфессиональном взаимодействии сообщает Разумов, описывая передачу иконы Ченстоховской Божией Матери из католического храма святого Станислава в православный храм при кладбище³⁰. Одновременно православный приход при Левашовском кладбище позволял проведение католических молебнов на своей территории. Это также была форма диалога и сближения на почве общей травмы массовых репрессий. Массовые политические репрессии тем самым становились самостоятельным фундаментом понимания того, что нужно делать с совместным будущим. Поскольку определяли ясную цель — недопустимость повторения самой возможности таких репрессий.

В совокупности установленные действия обнаруживают распределение функций в сохранении памяти. Возвращение имён обеспечивало проверяемое содержание, общественная инициатива — представительство общины, а регулярное поминовение — продолжение деятельности после открытия памятника. Вокруг камня формировалась жизнь. Вопреки желанию многих бюрократов, возник не элемент благоустройства общественного пространства, а точка общественного притяжения, поддерживающая интенцию одновременно и к усилению национального самосознания и самоидентификации, и к формированию параллельных неофициальных горизонтальных каналов межнациональной, межконфессиональной и в известной степени международной коммуникации. Что характерно, неподконтрольной государству. В том числе через польский памятник в Левашове происходило самоопределение польской общины города, считавшей и считающей по сей день своей обязанностью регулярное посещение мемориала. И одновременно эти посещения органично всегда становились местом коммуникации и диалога с другими сообществами города, а через польский дипломатический корпус и с представителями иных государств.

Поддержка со стороны Польши связывала местные практики с более широкой системой сохранения польского исторического опыта. Вписывала его в международный контекст от Монте-Кассино до Левашова. Такое распределение функций свидетельствует об элементах децентрализации, поскольку общественные, церковные и дипломатические участники действовали на различных основаниях и обладали собственными источниками авторитета. Взаимодействие между ними позволяло соединять исследовательскую работу, организацию поминовения и внешнюю поддержку, при этом ни одна из этих функций не исчерпывала содержание мемориальной деятельности. Каждый элемент данной системы, по сути, действовал независимо, но был незаменим.

Нельзя не отметить и роль городских властей. С осени 1991 года городская администрация поддерживала инициативы общин по установке знаков, а в мае 1996 года у входа был открыт памятник «Молох тоталитаризма»³¹. Публичное признание репрессий, национальные инициативы и участие органов управления сочетались в одном мемориальном пространстве. Общественная самостоятельность состояла в сохранении возможности выбирать содержание и формы поминовения при взаимодействии с администрацией.

Таким образом, политическое значение мемориала определялось возможностью общины участвовать в установлении и сохранении собственного прошлого, соединяя исследование репрессий с публичным поминовением. Обсуждение символики и совместные действия обнаруживают, что такое участие допускало различия как внутри полонии, так и между национальными и конфессиональными сообществами. Именно это устройство памяти составляет основание для исследования последующих ограничений. Их последствия зависят от того, затрагивают ли действия с материальным памятником возможность устанавливать новые знаки, продолжать поминовение и обсуждать причины государственного насилия. Сопоставление этих практик до и после исчезновения мемориала должно установить, каким образом административное управление влияет на самостоятельность сообщества и сохранение вопроса об ответственности государства.

22 июля 2023 года в СМИ появилась информация об исчезновении польского памятника на Левашовском мемориальном кладбище³². Сам по себе факт исчезновения материального объекта ещё не определяет политическое содержание произошедшего. Однако рассмотренная ранее история мемориала показывает, что его значение складывалось из деятельности по установлению имён, совместного поминовения и участия различных общественных и религиозных объединений. Следовательно, проверка исходной гипотезы о связи внешнеполитического конфликта с ограничением самостоятельной памяти требует установить, что именно изменилось после исчезновения памятника.

Прежде всего, необходимо проверить техническое и административное объяснение. Если памятник был демонтирован вследствие повреждения, ожидаемым продолжением такого решения является восстановление объекта, а сведения о характере повреждений, месте хранения и выполнении работ должны позволять проверить заявленное основание его отсутствия. При этом затянувшаяся реставрация может объясняться финансированием, сложностью работ или ненадлежащей организацией их выполнения. В отношении временных знаков проверке подлежит другое предположение: их удаление обусловлено правилами установки конструкций на кладбище. В таком случае существенны содержание этих правил и одинаковый порядок их применения к сопоставимым объектам. Таким образом, даже в пределах одного административного объяснения необходимо различать ремонт первоначального памятника и основания последующего удаления заменяющих его знаков.

Публичные сведения о первоначальном демонтаже не позволяют точно восстановить эту последовательность. 24 июля 2023 года «Фонтанка» сообщила об объяснении Смольного, связывавшем отсутствие памятника с повреждением краской и реставрацией. В том же материале приведены слова директора кладбища о том, что после повреждения краской на крест упало дерево³³. Данные версии не являются логически взаимоисключающими: речь могла идти о нескольких повреждениях одного объекта. Но они требуют различного подтверждения, поскольку загрязнение поверхности и разрушение конструкции предполагают разные восстановительные работы. Ни одно из этих объяснений само по себе не устанавливает, где находится оригинал, весящий несколько тонн, и как он был демонтирован так быстро и незаметно, и в каком состоянии он сохранился. Поэтому различие публичных версий имеет исследовательское значение прежде всего как препятствие проверке административного объяснения.

Более определённый результат даёт сопоставление опубликованных депутатских обращений и ответов. Согласно материалу Б. Л. Вишневского, сопровождаемому изображениями переписки, в ответе вице-губернатора Б. Б. Пиотровского от 4 сентября 2023 года демонтаж объяснялся невозможностью устранить повреждение краской на месте. В ответе вице-губернатора К.Н. Полякова от 26 декабря 2023 года обещалось дополнительно сообщить об окончании реставрации и установке памятника. На последующие вопросы А. В. Шишлова о месте хранения, организации, выполняющей работы, и сроках возвращения в ответе от 30 сентября 2024 года была подтверждена актуальность ранее предоставленной информации³⁴. Таким образом, наличие официальных ответов установлено, но оно не тождественно предоставлению сведений, позволяющих проверить судьбу объекта. Многократные обращения представителей полонии также не привели к получению содержательного ответа о местонахождении памятника и его возвращении.

В результате за первоначальным сообщением о временном демонтаже не последовало публично проверяемого подтверждения того, что заявленное восстановление приближается к завершению. Оригинал на прежнее место не возвращён и общественности предъявлен не был, его точное местонахождение и физическое состояние остаются неизвестными. Это обстоятельство ослабляет техническое объяснение в той части, в которой оно предполагает проверяемую связь между повреждением, восстановительными работами и возвращением памятника. Вместе с тем, отсутствие доступа к документам о работах не доказывает отсутствия самих работ. Установленный результат состоит в другом: сообщество, участвовавшее в создании мемориала, оказалось лишено возможности проверить состояние объекта, тогда как публично заявленное намерение его восстановить не привело к восстановлению самого места поминовения.

Дальнейшие события позволяют проверить, распространялись ли ограничения за пределы первоначального объекта. В опубликованном SOTA интервью создатель миниатюрной копии памятника сообщил, что установил её на прежнем месте 17 сентября 2023 года, а через несколько дней обнаружил её отсутствие³⁵. Установка следующего временного знака, воспроизводившего силуэт мемориала, 30 октября 2023 года подтверждается фотографическим репортажем «Бумаги»; 2 ноября издание сообщило о его исчезновении со ссылкой на движение «Мемориал»³⁶. В последнем сообщении точная датировка изложена непоследовательно, поэтому достоверно устанавливаются наличие знака 30 октября и сообщение о его отсутствии к 2 ноября. Исполнитель удаления в этих эпизодах не установлен: предположение участников о причастности определённой организации не может заменить свидетельства самого действия.

Иную доказательственную силу имеет эпизод 30 октября 2024 года. Комитет по промышленной политике, инновациям и торговле Санкт-Петербурга подтвердил «Фонтанке», что временный знак был убран сотрудниками кладбища. Основанием названо размещение незаконно установленной конструкции на объекте культурного наследия, при этом комитет сообщил, что не располагает сведениями о судьбе реставрации первоначального мемориала³⁷. Здесь установлен административный исполнитель и зафиксировано заявленное основание действия. При этом стоит отметить, что практически все памятные таблички на Левашовском мемориальном кладбище установлены по инициативе родственников репрессированных без согласования с администрацией кладбища, то есть формально также установлены самовольно. Для оценки избирательности правоприменения также необходимо сопоставление с конструкциями, имеющими аналогичный статус. Следовательно, этот эпизод подтверждает участие администрации в удалении заменяющего знака.

Сопоставление трёх эпизодов выявляет последствие, которое не зависит от установления единого исполнителя. После утраты первоначального объекта предпринимались различные попытки сохранить обозначение места памяти, и новые знаки также исчезали. Восстановление материального присутствия памяти, ранее обеспеченное совместной инициативой нескольких участников, стало зависеть от возможности сохранить заново установленную конструкцию. Это даёт основание говорить об ограничении самостоятельной мемориализации на уровне наблюдаемого результата. Однако политическая избирательность административных требований остаётся отдельным вопросом: одинаково применяемый порядок охраны кладбища и использование такого порядка против определённого сообщества способны приводить к сходному непосредственному результату. Различить эти объяснения можно по обращению с сопоставимыми объектами и по ограничениям, не связанным с установкой конструкций.

Именно поэтому существенны препятствия посещению кладбища и совершению молитвы. 20 августа 2023 года представители полонии, «Мемориала» и дипломаты нескольких государств не смогли войти на территорию для поминовения жертв «польской операции» НКВД. В сообщении PAP (Polska Agencja Prasowa), основанном на рассказе участвовавшего в мероприятии генерального консула Польши Г. Слюбовского, указаны закрытые ворота и объявление о техническом дне, одновременно дипломат описал агрессивное поведение активистов с антипольскими плакатами. Поминовение состоялось перед входом на кладбище³⁸. При этом обращённая к членам полонии антипольская агрессия имела содержание, непосредственно связанное с их национальной принадлежностью и текущим политическим конфликтом.

1 ноября 2023 года возникло препятствие другого рода. По сообщению того же дипломата PAP, группа активистов пыталась сорвать молитву, сопровождая участников процессии плакатами с обвинениями Польши и поляков в уничтожении советских памятников и поддержке фашизма; просьбы не мешать молитве результата не дали³⁹. Здесь техническое состояние демонтированного мемориала не объясняет содержание вмешательства. Современная польская политика использовалась для давления на людей, пришедших почтить жертв советских репрессий, то есть национальная связь с погибшими превращалась в основание предъявления претензий к участникам поминовения. Это наблюдение поддерживает внешнеполитическое объяснение публичной конфронтации. При этом источник описывает попытку срыва молитвы и агрессивные действия.

Внешнеполитическая связь присутствовала и в публичном объяснении городской власти, хотя её содержание отличалось от действий активистов. В комментарии Смольного, опубликованном «Фонтанкой» 24 июля 2023 года, отрицалась борьба с памятниками, но одновременно приводились обвинения в адрес Польши в связи с удалением советских военных мемориалов⁴⁰. Указанное сочетание позволяет установить включение исчезнувшего памятника в межгосударственный спор уже на уровне официальной публичной аргументации. Таким образом, можно считать доказанной политизацию обсуждения судьбы объекта.

Стоит признать, что совокупность ограничений не означает прекращения поминовения как такового. В сообщении о демонтаже временного знака 30 октября 2024 года зафиксировано и продолжение официальной церемонии памяти жертв политических репрессий⁴¹. 28 февраля 2025 года польская дипломатическая делегация возложила цветы на местах отсутствующих польского мемориала и отдельного памятника католикам СССР, почтив также жертв других национальностей⁴². Согласно опубликованному сообщению полонийного информационного агентства, 22 августа 2026 года в Левашове вновь состоялось поминовение с чтением имён⁴³. Продолжение этих практик ослабляет предположение о полном устранении польского сообщества из мемориального пространства. Однако сохранение отдельных церемоний не отменяет удаления знаков и препятствий другим мероприятиям. Сопоставление показывает изменение условий участия, но ещё не устанавливает, какой из факторов — национальная принадлежность, самостоятельность инициативы или формальный порядок её проведения — определял каждое ограничение. Однако очевидно, что полонийное движение оказалось в условиях настойчивого предложения со стороны государства вписаться в дозволенный ранее упомянутый «коридор памяти».

Объяснение через ограничение обсуждения государственной ответственности требует самостоятельной проверки. Для него важны признаки изменения содержания официальной памяти, а не только препятствия деятельности польских организаций. Такой материал даёт сопоставление редакций Концепции государственной политики по увековечению памяти жертв политических репрессий, утверждённой распоряжением Правительства Российской Федерации от 15 августа 2015 года № 1561-р. Распоряжением Правительства от 20 июня 2024 года № 1564-р из принципа объективного анализа достижений и трагических страниц прошлого было исключено слово «массовых», а указание на достижения «советского периода» заменено указанием на достижения «Российского государства». Одновременно удалён соседний принцип, связывавший трагичность общественного раскола с событиями 1917 года, Гражданской войной и массовыми политическими репрессиями⁴⁴. Таким образом, изменения затрагивают как характеристику репрессий, так и историческую основу их сопоставления с государственными достижениями.

Значение удаления одного слова определяется именно этим сопоставлением. Характеристика репрессий как массовых указывает на масштаб государственного насилия и требует объяснения организационных условий, при которых оно стало возможным. Её исключение делает указанное свойство менее выраженным в нормативном принципе оценки прошлого⁴⁵.

В новой редакции первого раздела память о репрессиях связана со Стратегией национальной безопасности и защитой исторической правды, среди основных направлений деятельности появилась проверка и отмена решений о реабилитации лиц, указанных в статье 4 Закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий»⁴⁶. Последнее изменение получило организационное продолжение в приказе Генеральной прокуратуры Российской Федерации от 16 октября 2024 года № 771, прямо ссылающемся на обновлённую Концепцию и предписывающем постоянную работу по выявлению и отмене соответствующих решений⁴⁷. Установлена, следовательно, связь между пересмотром нормативного описания прошлого и новой формулировкой задач государственного органа.

При этом хронология ограничивает причинный вывод. Поправки июня 2024 года и приказ октября 2024 года приняты после исчезновения мемориала летом 2023 года, поэтому они не могут рассматриваться как документальное основание первоначального демонтажа. Их значение состоит в независимом свидетельстве того, что официальное признание жертв продолжает существовать одновременно с пересмотром способов оценки государственного прошлого и административных задач в сфере реабилитации. Это согласуется с предположением о возможности отделения признания страдания от обсуждения институциональной ответственности.

Таким образом, проверка объяснений даёт неодинаковые результаты. Техническое основание первоначального демонтажа остаётся возможным, но публично доступные сведения не подтверждают последовательность восстановительных работ, а повреждение оригинала не объясняет вмешательства в молитву и давление на мемори-активистов и членов польской общины Петербурга. Административное участие в удалении временного знака установлено для 30 октября 2024 года, исполнители более ранних удалений остаются неизвестными. Внешнеполитическое объяснение поддерживается содержанием официальной риторики и действий активистов. Ограничение самостоятельного воспроизводства памяти подтверждается повторной утратой заменяющих знаков и препятствиями поминовению. Наконец, изменения государственной Концепции поддерживают необходимость проверки объяснения через ответственность, сохраняя его в качестве гипотезы о мотиве действий в Левашове.

В отношении исходной цели исследования установлен механизм воздействия на самостоятельную память, который осуществляется через распоряжение материальным объектом и условиями доступа к месту поминовения. По сравнению с рассмотренным ранее периодом создания мемориала изменилось соотношение общественной инициативы и административного участия: инициаторы продолжают возвращать имена и проводить церемонии, но не располагают устойчивой возможностью восстановить прежний памятный знак и проверить судьбу оригинала. При этом внешнеполитический спор создаёт публичное обоснование враждебного отношения к польским участникам, а вопрос о конкретной государственной ответственности остаётся предметом дальнейшей проверки.

Установленные в Левашове ограничения затрагивают как памятные знаки, так и возможность продолжения поминовения. Однако их политическое содержание остаётся неоднородным: административное действие, антипольская риторика и последствия для сообщества не во всех эпизодах имеют одного установленного участника. Поэтому вопрос о связи внешнеполитического конфликта с ограничением самостоятельной памяти требует сопоставления случаев, различающихся по национальной принадлежности, историческому содержанию и способу организации поминовения. Существенен при этом не сам факт повторения утраты памятников, а возможность установить, какой из указанных признаков объясняет действие и какие наблюдения противоречат предлагаемому объяснению.

В соответствии с выбранной методологией сопоставляются мемориал в Пивоварихе, доска польским узникам Шлиссельбургской крепости и памятник польским узникам лагерей в Воркуте. Практика «Последнего адреса» используется для проверки того, ограничиваются ли препятствия польской памятью, сохранившиеся формы поминовения — для проверки предположения о полном устранении памяти о репрессиях. Для каждого случая различаются состояние объекта, установленный участник действия, публичное основание и возможность последующего поминовения.

В Пивоварихе административное участие в демонтаже было публично признано. 17 мая 2023 года «Интерфакс» передал объяснение правительства Иркутской области: польский памятник и литовский крест временно убраны для благоустройства, установлены без необходимых согласований и переданы на хранение. Одновременно руководитель службы по охране объектов культурного наследия утверждал, что имена поляков и литовцев сохранены на общих стенах памяти. Сообщение также описывало благоустройство территории вокруг нового памятника, созданного на пожертвования по инициативе общества реабилитированных⁴⁸. Следовательно, заявленный властями порядок действий сочетал удаление отдельных национальных знаков с поддержкой общего мемориала. Это ослабляет объяснение через полный отказ от признания жертв, но ставит вопрос о том, сохраняется ли вместе с именами возможность сообщества участвовать в выборе формы их увековечения. Важно тут отметить прямое признание властями ответственности за демонтаж национальных памятников жертвам политических репрессий.

Дальнейшая судьба польского знака ограничивает убедительность указания на временный характер его отсутствия. В отчёте польской дипломатической миссии о посещении Пивоварихи 18 мая 2026 года зафиксировано возложение цветов на месте утраченного польского мемориала, у стены памяти и у обелиска в честь деятелей «Мемориала»⁴⁹. Поминовение продолжалось, но памятники на дату этой церемонии восстановлены не были. В сопоставлении с Левашовом обнаруживается сходное последствие при разных первоначальных основаниях: благоустройство и реставрация объявляются временными причинами отсутствия объекта, тогда как сообщество продолжает поминовение без возвращённого знака. Совпадение результата показывает, что проверка административного объяснения должна включать фактическое возвращение объекта, а не ограничиваться наличием сообщения о временном демонтаже.

Иное значение имеет случай Шлиссельбургской крепости. В репортаже 47news от 7 июля 2023 года зафиксировано отсутствие доски польским узникам царского времени, сотрудники музея в разговоре с редакцией не отрицали её снятия. Версии о реставрации, юбилее крепости и жалобах на польскую политику приводились из неофициальных бесед⁵⁰. При этом, несмотря на прошедшую уже реставрацию и юбилей, памятные знаки восстановлены не были. Здесь польская принадлежность памяти сохраняется, а советский период и действия НКВД не составляют предмета увековечения. При этом также речь идет о политических репрессиях со стороны государства, связанных с национальным фактором. Данный случай, таким образом, совместим с более широким конфликтом вокруг польской памяти.

Воркутинский случай требует прежде всего различения утраты объекта и его повреждения. В сообщении «7x7» от 29 сентября 2023 года журналист подтвердил после посещения Рудника, что памятный крест польским узникам лагерей лежит поваленным; приведён ответ полиции, объяснявший падение погодными факторами и исключавший участие человека⁵¹. В репортаже «Новой газеты» от 23 июля 2026 года тот же крест, установленный в 1997 году, описан по-прежнему лежащим на склоне. Там же приведена позиция мэрии об отсутствии объекта на муниципальном балансе и отсутствии у него статуса культурного или исторического наследия⁵². Автор репортажа описывает арматуру в основании как перепиленную, что ставит погодное объяснение под сомнение. Стоит отметить, что так же, как и в Пивоварихе и Левашове, воркутинский мемориал не восстановлен до сих пор.

Таким образом, во всех трех случаях мы имеем дело с бездействием властей в части восстановления уничтоженных мест увековечивания памяти репрессий, отказом от их восстановления и неопределённостью их судьбы, что приводит к сходному последствию: невозможности продолжить поминовение в ранее созданной форме ввиду отсутствия видимого символа памяти и скорби. Именно это последствие подлежит сопоставлению.

Стоит отметить, что одновременно с новой «польской операцией» российских властей фиксируется активизация противодействия иным формам мемори-активизма. Согласно опубликованным сведениям проекта «Последний адрес», в конце августа 2023 года с Дома специалистов на Лесном проспекте, 61, в Санкт-Петербурге были сняты все 34 установленные таблички. Проект связал это действие с жалобой, последующим распоряжением администрации Выборгского района и исполнением управляющей компанией, при этом жители дома выступали за возвращение знаков⁵³.

В опубликованном на сайте «Последнего адреса» журналистском материале воспроизведены сведения об обращении через городской портал и административном ответе о принудительном демонтаже рекламной конструкции. В обращении законность табличек ставилась под сомнение с указанием на предполагаемую связь проекта с «Мемориалом» и его статусом тогда еще иностранного агента⁵⁴. Таким образом, в данном случае политическая характеристика организатора присутствовала в публичном требовании удалить материальные знаки. Она не доказывает мотив администрации и не разрешает вопрос о соблюдении порядка установки, но позволяет проследить последовательность от дискредитации общественной инициативы к требованию применить административные меры. В Левашове сходная оценка участников строилась вокруг Польши, здесь — вокруг предполагаемой организационной связи. Объединяет случаи желание публичного актора придать практике поминовения отрицательную политическую характеристику и одновременно поставить её продолжение в зависимость от административного решения.

Более прямое свидетельство связи памяти с оценкой государственной ответственности содержится в судебных прениях по делу Международного «Мемориала». 28 декабря 2021 года корреспондент «Интерфакса» из Верховного суда передал заявление представителя Генеральной прокуратуры о том, что обращение общества к репрессиям создаёт «лживый образ СССР как террористического государства». Сходное высказывание зафиксировало РАПСИ. При этом иск предъявлялся в связи с нарушениями законодательства об иностранных агентах⁵⁵. Здесь отрицательная оценка исследования государственного насилия высказана представителем государственного органа в процессе, направленном на ликвидацию организации. Следовательно, объяснение через ограничение обсуждения ответственности получает поддержку, выходящую за пределы интерпретации исчезнувшего памятника: сам способ описания советского государства был включён в публичную аргументацию против сообщества памяти. Это устанавливает содержание аргумента прокуратуры, сохраняя различие между ним, формальными основаниями иска и мотивами участников иных эпизодов.

Указанное высказывание существенно и для оценки изменений государственной Концепции, рассмотренных ранее. Исключение в июне 2024 года слова «массовых», замена советского периода историей Российского государства и включение проверки решений о реабилитации в перечень планируемых мероприятий⁵⁶ в сопоставлении с аргументацией 2021 года показывают, что признание пострадавших сосуществует с оспариванием определённых способов оценки государственного прошлого. Между этими обстоятельствами возникает содержательная связь: установление имён допускается, тогда как представление государственного насилия как характеристики деятельности государства может становиться предметом политического обвинения.

При этом сохранившиеся практики не позволяют принять версию гипотезы о полном уничтожении памяти о репрессиях. В Пивоварихе дипломаты в мае 2026 года посещали общую стену памяти и обелиск в честь мемориальных исследователей. В Левашове 30 октября 2024 года продолжалась официальная церемония, а 22 августа 2026 года состоялось общественное поминовение с чтением имён⁵⁷. Эти наблюдения подтверждают сохранение различных участников и форм обращения к прошлому. Но наличие общей стены не равнозначно сохранению национального знака, а проведение одной церемонии не устанавливает беспрепятственности другой. Поэтому контрпримеры опровергают вывод о полном прекращении памяти и деятельности сообщества, сохраняя вопрос о том, какие формы участия ограничены и кто определяет условия их продолжения. По сути, это подтверждает тезис о формировании дозволенного «коридора скорби», исключающего саму постановку вопроса о публичной ответственности.

Сопоставление меняет оценку объяснения через ограничение самостоятельных сообществ. В Левашове препятствия распространялись на заменяющие знаки и поминовение, в Пивоварихе общественная память продолжалась без возвращённого национального мемориала, а в случае «Последнего адреса» жители не располагали устойчивой возможностью сохранить уже созданные таблички. Таким образом, политический результат вмешательства состоит не только в уменьшении числа материальных объектов, но и в перераспределении возможности определять форму публичной памяти.

Внешнеполитическое объяснение получает наиболее определённую поддержку там, где современная польская политика прямо используется против участников поминовения, как в рассмотренных левашовских эпизодах. Шлиссельбургский случай расширяет исторические границы возможного конфликта, а демонтаж литовского креста в Пивоварихе показывает, что круг затронутых национальных знаков не исчерпывается польскими. В свою очередь, случай «Последнего адреса» и аргументация по делу «Мемориала» устанавливают внутриполитическое содержание ограничений памяти, которое не выводится из одного внешнеполитического конфликта. Следовательно, объяснения через национальную принадлежность, самостоятельность инициативы и оценку государственного насилия могут сочетаться, но имеют различную доказанность применительно к отдельным действиям.

Исходная гипотеза получает, таким образом, частичную поддержку. Установлено сосуществование внешнеполитической дискредитации участников, административного ограничения отдельных форм поминовения и отрицательной государственной оценки представления репрессий как деятельности государства. На уровне наблюдаемых действий доказательнее вывод об ограничении самостоятельного воспроизводства памяти, на уровне публичной аргументации — вывод о пересечении межгосударственного конфликта с внутренним спором о государственной ответственности. При этом всём государство сохраняет саму возможность памяти о жертвах репрессий, но атомизирует ее, оставляет только компонент скорби и помещает в дозволенные рамки публичной памяти, не подразумевающие возможности общественного вопроса об ответственности за репрессии.

В отношении цели исследования это означает, что политическое значение исчезнувшего памятника определяется изменением условий участия сообщества в сохранении собственного прошлого. Даже при признании имён жертв возможность выбирать памятный знак, поддерживать его существование и обсуждать причины репрессий может оказаться ограниченной. Продолжение поминовения в Левашове и Пивоварихе показывает, что утрата материального объекта не прекращает всех связей, на которых строилась память. Следовательно, дальнейшего рассмотрения требует возможность диалога на основе совместной скорби при сохранении права обсуждать государственную ответственность.

Утрата польского памятника затрагивает не только возможность общины сохранять собственный исторический опыт, но и устройство отношений, в рамках которых этот опыт становился частью общей памяти о репрессиях. Как показало предшествующее сопоставление, исчезновение материального знака не прекращает всех связанных с ним общественных практик. Поэтому вопрос о последствиях ограничения памяти предполагает и обратный вопрос: какое содержание имели отношения, поддерживавшиеся совместным поминовением, и в какой мере их сохранение способно противодействовать взаимному отчуждению. Представляется, что именно здесь обнаруживается дополнительное политическое значение мемориала. Признание жертв другой общины позволяет взаимодействовать по поводу прошлого, которое затрагивает обе стороны, сохраняя при этом различия их исторического опыта.

Предположение о диалогическом значении совместной скорби требует прежде всего определения того результата, который может быть установлен по имеющимся источникам. В рамках данного исследования таким результатом признаётся согласованное участие в поминовении, признание жертв другой стороны и продолжение контактов после возникновения препятствий. Если память поддерживает подобные отношения, указанные действия должны обнаруживаться за пределами самого размещения национальных памятников на одном кладбище. В свою очередь, исключение участников, предъявление им коллективных обвинений и прекращение сотрудничества ограничивали бы это объяснение. Такой порядок проверки согласуется с предложенным А. Ченто Булл и Х. Л. Хансеном пониманием памяти, в котором диалог сохраняет политическое содержание конфликта и самостоятельность действующих лиц⁵⁸. При этом свидетельства совместных действий не устанавливают изменения взглядов всех членов общин: для подобного вывода потребовалось бы отдельное исследование их восприятия прошлого.

Наиболее определённое подтверждение согласованного участия даёт рассмотренная ранее история открытия польского католического и русского православного памятников 30 октября 1993 года. Их создателями выступали разные участники: полония, с одной стороны, и общество «Мемориал», с другой. Следовательно, общность памяти выражалась в согласовании действий между субъектами, каждый из которых сохранял собственное основание участия. Именно такое согласование придавало различию национальных и конфессиональных традиций значение взаимного представительства. Присутствие другой общины становилось частью порядка поминовения, принятого его организаторами, что отличает данную церемонию от простого совпадения места и времени отдельных мероприятий.

Содержательное выражение этого отношения обнаруживается и в двуязычной надписи на польском памятнике: «Прощаем и простите нас»⁵⁹. Обращение предполагает другую сторону как участника возможных отношений и одновременно сохраняет собственное коллективное «мы». При этом сама формула не определяет ни состава виновных, ни обстоятельств конкретного преступления, а потому не может рассматриваться как документальное признание ответственности народа в целом. Её политическое значение состоит в предложении совместного будущего при сохранении памяти о погибших. В данном случае разграничение народа, государственных институтов и конкретных организаторов репрессий приобретает принципиальное содержание: возможность общения между сообществами сохраняется, когда признание государственного преступления не превращается в предъявление наследственной вины людям по признаку их национальной принадлежности. Прощение, в свою очередь, не отменяет исследование обстоятельств преступления и не даёт оснований требовать от пострадавшей стороны отказа от собственного прошлого.

Национальные и конфессиональные связи обеспечивали разные возможности сотрудничества. Посвящённый католикам СССР памятник, освящённый в 2010 году, охватывал представителей всех обрядов и национальностей. Разумов также сообщает о передаче иконы Ченстоховской Божией Матери из католического храма святого Станислава в православный храм при Левашовском кладбище⁶⁰. Данные обстоятельства ограничивают представление о конфессиональной принадлежности как о замкнутом продолжении национальной идентичности. Церковные участники могли выступать посредниками между общинами, сохраняя особенности собственных традиций. Наличие согласованной церемонии и последующего дара подтверждает контакты в разное время, их значение для диалога заключается в практическом признании присутствия другой стороны.

Подобное признание обнаруживается и в действиях польских дипломатических представителей. Согласно официальному сообщению о посещении Левашова 25 марта 2022 года, делегация возлагала цветы у знаков жертв разных национальностей и вероисповеданий. В отчёте о посещении 28 февраля 2025 года вновь отмечено поминовение жертв других национальностей наряду с польскими погибшими⁶¹. Следовательно, сохранение национальной памяти было совместимо с признанием чужой утраты и после исчезновения польского мемориала. В этом отношении памятное пространство предоставляло предмет взаимодействия, выходящий за пределы представительства одной общины.

Особое значение для проверки гипотезы имеет продолжение совместных действий в условиях ограничения доступа. По сообщению PAP от 20 августа 2023 года, основанному на свидетельстве генерального консула Польши, перед закрытым входом на кладбище собрались представители полонии, «Мемориала» и консулы нескольких государств. Поминовение состоялось перед воротами, петербургские актеры читали произведения польских поэтов и исполняли песни⁶². Данный эпизод позволяет установить сохранение сотрудничества после утраты первоначального памятника и возникшего препятствия посещению. При этом содержание совместного действия определялось не только национальной принадлежностью его участников, но и готовностью участвовать в поминовении польских жертв. Ограничение места проведения изменило условия церемонии, однако не устранило отношений между её организаторами и участниками. Именно это наблюдение поддерживает предположение о способности сообщества памяти переживать исчезновение материального объекта.

В свою очередь, попытка сорвать молитву 1 ноября 2023 года раскрывает содержание противоположного процесса. По свидетельству участвовавшего в траурной процессии консула, активисты предъявляли обвинения Польше и полякам в уничтожении советских памятников и поддержке фашизма⁶³. Таким образом, людям, пришедшим почтить погибших, предъявлялись претензии, основанные на их связи с современной Польшей. В рамках такого обращения принадлежность к общине переставала служить основанием признания её исторического опыта и использовалась для переноса текущего политического конфликта на участников поминовения. Это создаёт препятствие тому порядку взаимодействия, который обнаруживается в согласованном открытии памятников: самостоятельное участие другой стороны становится предметом давления. Различие между двумя эпизодами заключается в условиях признания участников, а не только в сохранности мемориальной конструкции.

Указанное различие существенно и для связи диалога с государственной ответственностью. Если общность скорби достигается посредством устранения вопроса о том, кто принимал решения и каким образом осуществлялись репрессии, сообщество теряет возможность обсуждать часть собственного исторического опыта. Такое условие воспроизводило бы выявленное выше ограничение самостоятельности памяти уже под видом примирения. Напротив, разграничение ответственности государственных институтов и национальной принадлежности участников позволяет сохранить предмет совместного исследования. Общим становится обращение к документированным судьбам людей и обстоятельствам их гибели, различия национального опыта продолжают определять содержание памяти каждой группы. В этом отношении диалог предполагает возможность разногласия по поводу интерпретации прошлого, при котором другая сторона сохраняет участие в его обсуждении.

Таким образом, дополнительная гипотеза получает поддержку применительно к наблюдаемым общественным отношениям. Согласование церемонии 1993 года, конфессиональные контакты и продолжение совместного поминовения в 2023 году подтверждают, что память о репрессиях предоставляла общинам предмет сотрудничества. Обвинения участников по национальному признаку показывают, каким образом это сотрудничество ограничивается текущим политическим конфликтом.

В отношении цели исследования это означает, что исчезновение польского памятника затрагивает также общественную возможность взаимодействовать по поводу государственного насилия. Сохранение подобных отношений требует возможности самостоятельно участвовать в поминовении, признавать жертв другой стороны и обсуждать ответственность за репрессии без предъявления коллективной вины народам. История Левашова подтверждает наличие таких практик и возможность включения памяти в межгосударственное взаимодействие. Следовательно, общая скорбь может стать также и основанием межгосударственного диалога, когда сохраняющийся общественный опыт получает условия для продолжения и соответствующее политическое признание. Это обусловленная перспектива, содержание которой определяется действиями участников и органов власти, а не самим фактом существования общей трагедии.

Таким образом, история польского мемориала в Левашове позволяет установить политическое значение изменения условий, в которых сообщество сохраняет собственное прошлое. Создание памятника соединяло возвращение имён с возможностью самостоятельно выбирать форму публичного поминовения. Его исчезновение, повторная утрата временных знаков и препятствия посещению затронули именно эту возможность. По существу, вмешательство затронуло отношения, благодаря которым память воспроизводилась после создания материального объекта. В отношении поставленной цели исследования это означает, что управление мемориальным пространством влияет на самостоятельность сообщества через распоряжение памятными знаками и условиями их использования. Установление данного результата, в свою очередь, требует отдельной оценки причин каждого действия.

Прежде всего, историческая реконструкция ограничивает объяснение через неизбежное противостояние государственной власти и общественной памяти. В становлении Левашова участвовали городская администрация, исследователи, национальные объединения и религиозные общины, но главная роль принадлежала низовым инициативам граждан; это была территория свободы, жажды свободы. Польская инициатива сочеталась с поддержкой консульства и совместным открытием польского католического и русского православного памятников в 1993 году⁶⁴. Следовательно, самостоятельность сообщества была совместима с административным участием и с признанием исторического опыта других групп. Последующие ограничения представляют собой изменение сложившегося порядка отношений.

Реконструкция исчезновения оригинала дала более ограниченный результат. Памятник на прежнее место не возвращён, его местонахождение и физическое состояние остаются неизвестными, общественности сам объект предъявлен не был. Многократные обращения депутатов и представителей полонии не обеспечили получения ответов по существу этих вопросов, опубликованная депутатская переписка подтверждает сохранение неопределённости при наличии формальных ответов о реставрации⁶⁵. Таким образом, остается открытым вопрос о причинах и физической судьбе оригинала.

Иную доказательственную силу имеют последующие ограничения. Удаление временного знака 30 октября 2024 года было подтверждено городскими властями. Состояние оригинального памятника не объясняет колоссальное давление на полонию и защитников левашовского мемориала со стороны провластных журналистов и активистов. Внешнеполитический конфликт получал непосредственное общественное продолжение: принадлежность участников к польской памяти использовалась как основание претензий к их присутствию.

Сопоставление других случаев уточняет значение национальной принадлежности. Снятие табличек «Последнего адреса» на Лесном проспекте показывает, что ограничения самостоятельного поминовения не исчерпываются польскими инициативами. В свою очередь, исчезновение доски польским узникам царского времени в Шлиссельбурге ограничивает объяснение через защиту образа исключительно советских органов безопасности⁶⁶. Следовательно, ни польская принадлежность, ни связь памяти с советским периодом не могут выступать единственным объяснением всей рассмотренной совокупности. Единственное, что объединяет все случаи — ответственность государства за репрессии против частных лиц.

Объяснение через ограничение обсуждения государственной ответственности получает поддержку на уровне публичной аргументации. В прениях по делу Международного «Мемориала» представитель прокуратуры включил обвинение в создании ложного образа СССР как террористического государства в свою аргументацию против организации. В июне 2024 года Правительство исключило слово «массовых» из конкретного принципа объективного анализа прошлого в Концепции увековечения памяти жертв политических репрессий, сохранив при этом осуждение политического террора⁶⁷. Данные обстоятельства позволяют установить различие между признанием пострадавших и допустимостью определённых оценок государственного насилия.

Исходная гипотеза получает, таким образом, частичную поддержку. На уровне действий установлено ограничение отдельных способов самостоятельного воспроизводства памяти, на уровне публичных объяснений — использование внешнеполитических обвинений против участников и отрицательная оценка определённого описания государственной деятельности.

При этом продолжающиеся церемонии ограничивают вывод о результате вмешательства. Официальное поминовение в Левашове 30 октября 2024 года сосуществовало с удалением временного польского знака, общественное чтение имён продолжалось и в августе 2026 года⁶⁸. Следовательно, признание жертв и деятельность носителей памяти не были полностью прекращены. Утрата памятника изменила возможности её материального выражения, тогда как часть связей между участниками сохранилась. Распределение исследовательских, общественных, церковных и дипломатических функций согласуется с таким продолжением деятельности.

Сохранение общественных связей позволяет вернуться к вопросу о диалоге. Согласованное открытие памятников в 1993 году и совместное поминовение перед закрытым входом в августе 2023 года подтверждают возможность сотрудничества участников с различными основаниями исторического представительства. Формула «Прощаем и простите нас» выражала предложение такого взаимодействия⁶⁹. Его содержание определяется признанием чужой утраты при сохранении возможности говорить о собственной. В данном случае разграничение народа, государственных институтов и организаторов репрессий приобретает принципиальное значение: установление ответственности за преступление позволяет исследовать причины общей трагедии без предъявления коллективной вины национальным сообществам. Примирение, предполагающее отказ от этого исследования, ограничивало бы содержание самой памяти.

Вместо послесловия полагаю необходимым оставить этот список. Список новых трудных мест отношений с важным для России соседом, список, выросший, что характерно, из абсолютно подросткового нежелания признавать свою ответственность перед своими же гражданами.

Перечень содержит 20 основных записей об утраченных или повреждённых польских памятниках и мемориальных знаках, увековечивающих жертв политических репрессий. Повторные нападения и удаления временных знаков учитываются внутри соответствующей записи.

Временные границы поиска — с 24 февраля 2022 года по 11 октября 2026 года. Территориальные границы — Российская Федерация в международно признанных границах. В основную таблицу включены конкретные объекты, посвящённые полякам, польским гражданам или смешанной группе жертв с прямо обозначенным польским компонентом. Учитываются уничтожение, демонтаж, исчезновение и повреждение отдельных элементов. Сохранившееся кладбище не обозначается как уничтоженное из-за утраты части его оформления.

В таблице различаются дата события, дата обнаружения и дата опубликованного сообщения. Формула «к указанной дате» означает, что утрата уже была зафиксирована, но день самого действия неизвестен. Год без дня и месяца сохраняется там, где более точная датировка не подтверждена. Перечень охватывает все конкретизированные случаи, подтверждённые найденными источниками; абсолютную полноту сведений о событиях в удалённых местах открытые публикации не обеспечивают. Последующие сведения приводятся с датой их фиксации и не заменяют обследования объекта на текущую дату.

Даты относятся к указанному объекту или событию.

Уничтоженные и исчезнувшие польские памятники в России оставляют раны, которые делают путь к диалогу между народами всё более трудным. За каждым из этих мест стоит история людей, сумевших вернуть имена погибших и добиться возможности публично говорить об их судьбе. Многие памятники возникли по инициативе бывших заключённых, их родственников и польских общин при участии российских исследователей репрессий. На воркутинском памятнике эта связь памяти и диалога была выражена непосредственно: «Пусть из страданий поляков и русских в лагерях ГУЛАГа вырастет взаимопонимание и дружба наших народов».

Представляется, что возможность восстановить эти отношения сохраняется в общественной работе с памятью. В томском Белостоке жители и прихожане вернули крест и именные таблички. В Левашове после исчезновения памятника люди вновь ставили знаки поминовения, несмотря на их последующее удаление. Эти действия показывают, что общественная память способна воспроизводиться и после утраты своего материального выражения. Общая скорбь о жертвах репрессий может стать местом встречи поляков и россиян, а со временем создать предпосылки для диалога между государствами. Такой диалог предполагает признание совершённых преступлений и уважение к праву каждого сообщества помнить своих погибших.

Эти раны мы обязательно залечим. Путь к их исцелению проходит через возвращение имён и восстановление доверия между людьми, которые сохраняют память вместе. Общественная инициатива снизу, благодаря которой возникло место общей скорби в Левашове, остаётся основанием для этой работы.

DOI: 10.55167/7d64924cfa95