Рекурсия¹. Онтология, этика, политика#

Александр Погоняйло

Доктор философских наук, профессор Свободного университета

В далекие времена в советских продуктовых магазинах, неизменно называвшихся «Продукты», продавались пачки «Геркулеса» (кто не знает, это овсяные хлопья), на которых был изображен слон с пачкой «Геркулеса» в хоботе, на которой был изображен слон с пачкой «Геркулеса» в хоботе, на которой… и т. д. Это было первое знакомство с бесконечностью. Через 60 с лишним лет я узнал, что это рекурсия.

Еще была картинка, на которой кошка ела мышку. Конечно, такого безобразия никто не изображал, во всяком случае, детям не показывали. Поэтому это была воображаемая картинка. На вопрос «Что ты видишь на этой картинке?» ребенок отвечал: «Кошка ест мышку». Неправильно, торжествовал вопрошающий. Надо сказать: «Изображение кошки ест изображение мышки». Это тоже рекурсия.

С этими странными объектами, которые «ссылаются на самих себя» и потому называются рекурсивными, мы сталкиваемся на каждом шагу.² Вопрос: «Что ты имеешь в виду, утверждая это?», — пример рекурсии. Лат. recursio (от recurrere) означает «возврат, круговорот, возвращение». В математике и логике рекурсия — это «определение через самого себя»; объект (это может быть процесс, действие) «обращается на себя», создавая авторефлексивную, замкнутую на себя структуру.

Среди выделенных им в свое время функций языкового сообщения Роман Якобсон назвал авторефлексивную, она же — эстетическая. Сообщение либо специально устроено так, что получатель вынужден обращать внимание на форму сообщения, либо имеет место простое несовпадение кодов адресата и отправителя. В таких случаях язык утрачивает свою «прозрачность для значения», он оказывается замеченным и становится предметом рассмотрения: мы вспоминаем, что говорим, поскольку не очень хорошо понимаем, что говорим (слышим).

Рекурсия в философии — основной алгоритм, гносеологический прием и процедура. Гностический символ — змея, кусающая свой хвост. Платоновское «искусство обращения» (techne periagoges) обращает от телесного видения к умному, т. е. умозрению (theoria — созерцание). Оно — это искусство — «останавливает доксу»: различаем изменчивые вещи благодаря неизменным «идеям» (аристотелевским формам), в которых они стоят как в своих устоях. Рефлексия в философии, собственно, и есть возвратный залог, универсальное «ся», обращающее мысль на самое себя. Мышление мышления, прежде чем стать «картезианской точкой» (мышлением себя мыслящим), прошло длинный путь от «познай самого себя» к схоластической классификации понятий (понятие «понятия»). Локк определял личность как личное тождество в пространстве и времени; кантовские априорные формы суть условия данности нам вещей, действующие «за спиной сознания» и опознаваемые задним числом в качестве опыта. Примеры можно умножать.

Рекурсия в философии отличается от прочих рекурсий. Обычная рекурсивная система или агрегат создает свое изображение, которое становится частью этой системы, и такая рекурсия теоретически может продолжаться бесконечно (пачка «Геркулеса»), но практически ограничивается внешними факторами (масштабом картинки). Полагаем предел, чтобы не уйти в бесконечность, которая, по Гегелю, — «дурная», именно оттого, что предел просто все время отодвигается.³

В философии ситуация иная. Предмет философии — не «пред-мет» как нечто пред-ставленное (поставленное перед), или что может быть таким образом представлено, а сущее как сущее, стало быть, сущее в целом, внутри которого находятся и предметы, и тот, кто их себе предметно представляет. Иными словами, спрашивая о сущем (существующем), философия спрашивает о нем предельно. Спросить предельно — значит, поставить под вопрос не только так называемую «объективную», т. е. предметную реальность, но и самого спрашивающего.

В таком случае философия (метафизика) рекурсивна в принципе: с момента своего возникновения она создает такие рекурсивные системы, которые сами по себе, без какого-либо внешнего вмешательства останавливают рекурсию. Например, такова речь о «начале». О том самом «одном», которое вместе с тем — «все».⁴ Сама формула «знать все как одно» предполагает рекурсию и, собственно, ею является. Фактически же речь идет о двух началах — о пределе, содержащем в себе или держащем на себе беспредельное. Так, по слову Аристотеля, «первое для нас» — это «последнее по природе» (или в порядке природы). Первое для нас — опыт, но и он, простой опыт чувственного восприятия, невозможен без другого «первого», того, которое «первее» опыта, ибо оно делает последний возможным, заранее кладя предел бесконечному.

Возьмем дискуссии о доксе, которая «гуляет», как статуи Герона Александрийского. Как ее остановить? — Обратиться к форме-форм, уму-перводвижителю, который движет всем в качестве цели. Или, по Гегелю, — к той действительной (актуальной, или «действующей») бесконечности, которая не противоположна ничему конечному.

В философских системах рекурсия останавливает саму себя, поскольку совмещает «все» и «одно» в целом мира (космоса). Здесь не о внешних объектах идет речь, рефлексия которых становится их частью, а об артикуляции целого, в котором — в целом мире — мы неожиданно оказываемся, благодаря парадоксальному обращению на себя.

Рекурсию в философии можно проиллюстрировать, обратившись (!) к вопросу о сущности и его истории. Спрашивая о «что» какой-то вещи, мы спрашиваем о ее сущности: «Что это такое?». Нам отвечают: «Это — то-то и то-то». Казалось бы, где тут философия? Но философия уже тут: она возникла тогда, когда условные «древние греки» произвели концептуализацию вопроса о сущности (ousia, substantia): они спросили себя, о чем это таком мы спрашиваем, когда спрашиваем о сущности?

Спросить о сущности (ousia, substantia) означает определить вещь, речь о сущности и есть не что иное, как определение, но не взятое с потолка, а отсылающее к «умному» виду вещи, ее эйдосу или идее. Например, сказать: «Это — кружка» — значит установить вот эту «вечно текучую» (не потому, что она треснутая, а по причине ее материальности — в Аристотелевом смысле «материи») в ее неизменном устое — в идее кружечности. Эта кружка — из глины, фаянса… она никуда не делась, вот она на столе; но она — кружка, благодаря своей вневременной форме (morphe), неизобразимой, но тождественной во всех бесконечно разнообразных кружках. Поэтому «сущностей», по Аристотелю, две — проте-сущность как вот-эта-вещь, и вторая — родо-видовая, общий «вид» кружки.

Другой пример — идентификации личности. Как происходит отождествление себя с собой, которое делает человека совершеннолетним, лучше всех описал Платон в «Алкивиаде I», хотя он пользовался несколько иной терминологией. Чтобы стать собой, нужно на себя обернуться, чем не фольклорный оборотень? Надо «(о)познать самого себя». Платон говорит об обращении на себя в поисках той инстанции, которая делает все мое (руки, ноги, мысли…) моим. Поначалу собеседники соглашаются, что это — душа. О ней и надо прежде всего заботиться, заботясь о себе. Но потом оказывается, что эта инстанция — не душа, вообще, не что-то, что есть, а само то же самое, голое, так сказать, тождество себя с собой. Уже по Локку, память об этом тождестве и будет определением личности.

Декарт в свое время различал «мысли младенцев» (non reflexas), не «отраженные», так сказать, мысли, простые реакции на воздействие, и мысль, опосредованную мыслью же, т. е. рефлекс и рефлексию. Cogito me cogitare — это и есть опосредование: мышление мышления, мышление себя мыслящим. Я мыслю что-то, и при этом (обернувшись на себя) мыслю себя мыслящим это что-то. Это дает мне абсолютную достоверность моего собственного существования как мыслящего то, что я мыслю. Достоверности этой нисколько не мешает то обстоятельство, что о своей сущности (quid) я могу не иметь ни малейшего представления (nescio quid mei, напишет Декарт, «неведомое мне мое „что“»).

Для Канта рекурсия — органон трех «Критик». Говоря о возможности науки, поступка и суждения, он радикально меняет угол зрения традиционной метафизики: спрашивает не о сущности вещей, а о самом представлении нам всяческих представлений. Это то же Декартово cogito, скорректированное Лейбницем. Имея то, что имеем, например, чувственные восприятия (чувственность), мы обращаемся к условиям их возможности, спрашиваем не о том, кто, что и как воспринимает, а об общей форме представления нам разных представлений, которая тут и обнаруживается, причем, задним числом, когда мы уже имеем представления.

Это общий подход Канта. Имея то, что имеем (новое естествознание, хорошие или дурные поступки, способность суждения), обращаемся к условиям возможности всех этих вещей, или условий опыта, которые не даны непосредственно в самом опыте восприятия чего-либо. Потому они и называются априорными (формами). Например, в опыте чувственного восприятия (чувственности) нам не даны ни пространство, ни время. Однако, уже имея чувственные восприятия, мы видим, что они «заранее», как бы за нашей спиной, уложены в пространство (внешний опыт) и время (внутренний опыт), априорные формы чувственности, которые априорны только в силу того, что являются ее непременными условиями, опознаваемыми рекурсивно.

Если мы возьмем кантово определение суждения как основание для разработки новой системы категорий, то увидим, что, вопреки традиции, определяющей суждение как связь субъекта и предиката, Кант утверждает, что суждение — это «представление об имеющемся у нас представлении о предмете», или по-немецки: «die Vorstellung einer Vorstellung desselben». Это и есть кантовский трансцендентализм — взгляд «сбоку» на представление (процесс, событие) нам представлений. Мы движемся от представляемого нами к условиям его возможности — априорным формам чувственности и рассудка, описывая таким образом универсальную форму представления нам всяческих представлений.

Аналогично «Критика практического разума» начинает с того, что есть, с поступков, с того, что они бывают плохими и хорошими, и спрашивает, как это возможно, при каких условиях. Кант не укореняет поступок в идее идей, источнике всякого блага, а смотрит на него тоже как бы «сбоку», обнаруживая универсальную форму всех возможных поступков. Поступок — это шаг, и шаг необратимый. Если он диктуется прошлыми шагами и обстоятельствами, прошлыми и нынешними — а он ими диктуется как нечто должное (müssen) — то это не наш поступок и, стало быть, вообще не поступок, а природная необходимость. Но люди поступают, так или иначе, и несут за это ответственность. Поступки возможны, они существуют. Ссылки на обстоятельства — всего лишь оправдания, попытки снять с себя вину за совершенное зло. И если ссылаться на природу, то по природе человек зол.

Так вот, если поступок возможен, то начало его — состояние безгрешности, Адам до грехопадения. Обернись на него (рекурсия), и оттуда решай, как быть. И тогда окажется, что то, что должно быть (müssen) по закону природы, по закону свободы не должно (sollen) быть. Например, по закону природы потомственный алкоголик должен пить. По закону свободы он может перестать это делать. Условие — оборачивание на себя и узрение себя жалким пьяницей.

Что же с политикой? Когда ее называют «искусством возможного», полагая источником такого мнения Аристотеля, попадают пальцем в небо, потому что, по Аристотелевой классификации наук, которые делятся на созерцательные, практические и поэтические, политика оказывается во второй рубрике — «наук о действии», и в этом смысле «искусством», где, в отличие от созерцательных наук, приходится решать, как быть, и если эйдос в созерцании дан в мгновение ока и не может быть другим, то в политике он «временит со своей явленностью». Каким был поступок, далеко не всегда ясно сразу.

Карл Шмитт прав: политика — там, где есть друзья и враги, объединенные и разъединенные на общей «поляне» политической деятельности — борьбы за власть в государстве. Международная политика — это отстаивание тех же государственных интересов на международной арене.

Внутри государства существует система права, базирующаяся на монополии государства на насилие. Поэтому внутриполитическая борьба исключает прямое применение силы (это была бы ситуация гражданской войны) и ограничена законом в силовом давлении. Гарантом права является само государство с его правовыми институтами. Словом, права гражданина — в принципе (по идее) — защищены государством.

В международной политике такого гаранта нет, потому что нет мирового правительства, которому было делегировано право на насилие при заключении «общественного договора» между государствами. Договоры между государствами — это либо союзы (вместе за и вместе против), либо декларации — договоренности о ненападении, о соблюдении прав человека и т. д., составляющие международное право. Кроме юридической, никакой иной силы и гарантии декларации не имеют. Но нарушая договоренности, отказываясь от выполнения договорных обязательств, государство автоматически ставит себя вне международного права со всеми вытекающими последствиями.

Примером рекурсии в политике также является понятие «суверенитета». Его толкование и применение часто сводится к примитивному: в качестве суверенного, т. е. независимого, государства я что хочу, то и делаю. Напав на Украину, Россия защищает свой суверенитет. Защищаясь от агрессора, Украина отстаивает свой. Обе правы?

Но суверенитет вошел в международную политику как взаимное обязательство уважения государственной независимости. Библейская «рекурсия» не делай другому того, чего не хочешь себе, здесь работает в полную силу.

Значит ли это, что никогда, ни при каких условиях, государство не должно быть агрессором, не должно первым нападать на другое независимое государство? Далеко за примерами ходить не надо: США и Израиль напали на суверенный Иран. Разумеется, это нарушение международного права. Некоторые скажут, вопиющее.

Как отнесутся эти некоторые, которых немало, к такому, скажем, случаю — ночью на пустынной улице прямо на вас идет человек с ножом. Что делать, ждать, когда нападет и, скорее всего, зарежет?

В этом частном примере государство не обеспечило свою монополию на насилие; и прохожий вправе применить все средства для защиты своей жизни. Суд потом будет разбираться.

Международное право гарантировано только соглашениями, декларациями, принимаемыми с оглядкой на установившийся баланс сил в международных отношениях. И если какое-то суверенное государство, конституция которого отдает власть в руки религиозных фанатиков, опирающихся на Корпус стражей исламской революции, имеет обогащенный уран и межконтинентальные средства доставки ядерного боеприпаса, официально объявляет целью своей политики уничтожение другого суверенного государства (Израиля) и близко подходит к осуществлению этой цели, окружает себя своими прокси, являясь спонсором международного терроризма, то … разве оно уже не исключило себя из системы международного права? Можно ли напасть, защищаясь?

Это уже не вопрос права. Это вопрос выживания, требующий прежде всего трезвой оценки ситуации. А право, международное или нет, — не та область, где применяется категорический императив.

DOI: 10.55167/54ea8c1f7d87