Пропаганда и присвоение советского рока в России: наследие Виктора Цоя в современных государственных нарративах#

Александра Колесник, кандидат исторических наук, постдок (факультет истории, философии и филологии, Билефельдский университет, Германия)

Аннотация: Статья рассматривает политическое присвоение наследия Виктора Цоя и группы «Кино» в современной России в контексте политики памяти и государственной пропаганды. В центре анализа — переход от вернакулярной памяти к институционализации, коммерциализации и милитаризации образа Цоя, особенно после полномасштабного вторжения России в Украину в 2022 году. На примере песни «Перемен!», выставочных проектов и военного переосмысления репертуара «Кино» показано, что эффективность такого присвоения связана с семантической открытостью песен Цоя и его культурным авторитетом, сформированным вне государственных институтов. При этом политическая апроприация не означает полного контроля: наследие Цоя сохраняет многозначность и продолжает циркулировать между конкурирующими интерпретациями.

Ключевые слова: политика памяти, пропаганда, советский рок, Виктор Цой, «Кино», культурное наследие, апроприация, милитаризация, популярная культура

Политика памяти стала одним из ключевых источников политической легитимности в современной России и всё более важным компонентом государственной пропаганды. На протяжении последних двух десятилетий государственные институты всё активнее мобилизуют исторические нарративы, коммеморативные практики и проекты в области культурного наследия для продвижения патриотизма, укрепления национального единства и легитимации политической власти. Исследователи обращают внимание на центральное место Великой Отечественной войны, мифологии победы и имперских нарративов в современной российской политике памяти и пропаганде1. Значительно меньше внимания, однако, уделялось присвоению позднесоветской популярной культуры и ее наследия как ресурса патриотической мобилизации, что также стало распространенной практикой.

Этот пробел особенно заметен в случае советской рок-музыки. Возникнув в 1970–1980-е годы как полуавтономная сфера между официальной культурой и неформальной социальной жизнью, советский рок стал тесно ассоциироваться с культурными трансформациями перестройки2. Одной из наиболее влиятельных его фигур был Виктор Цой, лидер чрезвычайно популярной рок-группы «Кино», погибший в автомобильной аварии в августе 1990 года в возрасте 28 лет. Его песни стали одним из символов последних лет Советского Союза и до сих пор пользуются огромной популярностью на «постсоветском пространстве»3.

Символический статус Цоя представляет собой особую проблему для современной российской пропаганды. В отличие от военных героев, политических лидеров или официально признанных деятелей культуры, его авторитет не был создан государственными институтами, а возник и поддерживался молодежной культурой и неформальными социальными сетями поклонников. Поэтому его наследие одновременно привлекательно для государственных акторов и трудно поддается присвоению: эмоциональная сила его песен и широкая узнаваемость его образа представляют ценный символический ресурс, однако их значения остаются нестабильными и открытыми для конкурирующих интерпретаций.

В этой статье рассматривается присвоение наследия Виктора Цоя современной российской пропагандой в более широком контексте политики памяти, особенно после полномасштабного вторжения России в Украину в 2022 году.

Российская политика памяти и присвоение культурных символов#

В современной России политика памяти становится всё более важным инструментом определения национальной идентичности, легитимации политической власти и позиционирования страны на международной арене4. Исторические нарративы мобилизуются не просто для интерпретации прошлого, но и для формулирования представлений о нации, оправдания актуального политического выбора и определения места России в мире. Одной из характерных тенденций 2000–2020-х годов стало создание разветвленной «институциональной среды», предназначенной для производства, регулирования и распространения официальных исторических нарративов5. Эта инфраструктура включает государственные ведомства, образовательные учреждения, музеи, организации, работающие с памятью, патриотические движения и культурные инициативы, которые совместно формируют общественное взаимодействие с прошлым и всё в большей степени монополизируют право на его легитимную интерпретацию6. Институционализация политики памяти усиливается правовыми и административными механизмами. Законы о памяти превратились в мощный инструмент защиты санкционированных государством версий истории и ограничения альтернативных нарративов7.

В центре этой политики памяти находится Великая Отечественная война. Победа 1945 года функционирует не просто как важное историческое событие, но как основополагающий миф современного российского патриотизма, предлагающий главный нарратив о героизме, жертвенности, национальном единстве и исторической правоте8. Всё чаще память о войне используется не столько для интерпретации прошлого, сколько для легитимации настоящего. Официальный дискурс использует язык антифашизма, исторической преемственности и защиты Отечества для интерпретации современных политических конфликтов, включая так называемую «специальную военную операцию» — официальное обозначение российской войны против Украины9. В последние годы законодательство о предполагаемом «геноциде советского народа» во время Второй мировой войны расширило правовые рамки, посредством которых официальные исторические интерпретации приобретают политический авторитет, одновременно вытесняя на периферию обсуждение советского насилия и политических репрессий10. Таким образом, память о войне превратилась в политическую технологию, с помощью которой оправдывается текущая политика и делегитимируется несогласие. При этом официальный дискурс не отдает предпочтения какой-либо одной исторической традиции, а избирательно соединяет имперские, советские, православные и националистические элементы в гибкий исторический нарратив, центральным образом которого становится сильное российское государство11. Очевидные противоречия между этими традициями снимаются благодаря представлению их как последовательных проявлений единой национальной траектории. Такой синтетический исторический нарратив позволяет политическим акторам черпать символические ресурсы сразу из нескольких прошлых, не связывая себя с каким-либо одним идеологическим проектом.

Эта идеологическая гибкость тесно связана с более общей логикой современной российской пропаганды и популистской легитимации. Подобно официальной политике памяти, пропаганда не зависит от последовательной идеологической доктрины, а действует через аффект, многозначность, повторение и стратегическую циркуляцию символических нарративов12. История особенно эффективна в этой системе, поскольку эмоционально насыщенные представления о прошлом позволяют связывать индивидуальный опыт с более широкими нарративами коллективной идентичности, одновременно помогая определить «народ» и его предполагаемых внутренних и внешних врагов. Эта логика тесно пересекается с национал-популистской политикой. Как отмечает Николай Копосов, политика памяти в России всё больше смещается от осмысления исторической несправедливости к конструированию и защите национальных нарративов13. Посредством коммеморативных практик, законов о памяти, поддерживаемых государством интерпретаций прошлого и более широкой «институциональной среды» политическая власть представляет себя хранителем подлинной национальной истории, тогда как альтернативные интерпретации могут маргинализироваться как угроза нации. Популистские акторы сходным образом получают легитимность за счет присвоения уже существующих исторических и культурных символов, а не обязательно посредством изобретения новых14. В этом контексте популярная культура особенно ценна, поскольку ее авторитет основан не на государственных институтах, а на участии аудитории, эмоциональной привязанности и повседневных социальных практиках. Именно поэтому культурные символы оказываются привлекательными для политических акторов, стремящихся создать аффективную идентификацию, хотя их присвоение редко способно устранить конкурирующие интерпретации.

В России этот процесс пересекается с особой формой популизма. Ряд исследователей называет ее «государственным популизмом»15. В отличие от классического популизма, противопоставляющего «народ» коррумпированным внутренним элитам, здесь государство — и особенно Владимир Путин — представляется подлинным представителем и защитником российского народа. Главная граница проводится, таким образом, между единым народом-и-государством и их внутренними и внешними врагами. Такой государственный популизм особенно выигрывает от использования культурных символов, легитимность которых кажется исходящей «снизу». В этом отношении Виктор Цой представляет особую ценность, поскольку его культурный авторитет сформировался благодаря популярности среди нескольких поколений слушателей, а не благодаря официальным институтам. Его присвоение позволяет государству связать себя с аутентичностью, которую оно само не создавало.

Виктор Цой как символ перестройки#

Чтобы понять современное присвоение наследия Виктора Цоя, необходимо учитывать его особое место в советской и «постсоветской» культурной памяти. Советский рок возник в 1970-е годы и быстро развивался в 1980-е. Хотя его часто описывали как форму культурной оппозиции, более поздние исследования поставили под сомнение простое противопоставление официальной культуры и контркультуры. Рок-музыканты существовали не полностью вне советских институтов, а действовали в сложном поле переговоров, частичного приспособления и неформальной автономии16. Рок-клубы, появившиеся в крупных городах, включая Днепропетровск (сейчас Днепр, Украина), Ленинград (сейчас Санкт-Петербург), Москву, Ригу и Свердловск (сейчас Екатеринбург, Россия), давали музыкантам возможность выступать, распространять музыку и формировать аудиторию, одновременно подвергая их различной степени институционального контроля и цензуры17.

В этом культурном ландшафте группа «Кино» занимала особое место. Основанная в Ленинграде в 1982 году, она соединяла влияние западного постпанка и новой волны с лаконичными и доступными текстами о неопределенности, любви, дружбе, личной ответственности, свободе и стремлении к переменам. В отличие от некоторых современников, активно использовавших литературные аллюзии и сложную поэтическую образность, песни Цоя были прямыми, быстро запоминались и могли сравнительно легко адаптироваться к различным социальным контекстам.

Исключительная популярность «Кино» по всему СССР в конце 1980-х годов совпала с трансформациями, связанными с перестройкой. Такие песни, как «Перемен!» (1989), «Группа крови» (1988) и «Звезда по имени Солнце» (1989), стали широко узнаваемыми культурными символами позднесоветского времени. Выход фильма Сергея Соловьева «Асса» (1987) значительно усилил этот символический потенциал. Финальная сцена фильма, в которой «Кино» исполняет «Перемен!», стала одним из наиболее узнаваемых культурных моментов перестройки, выразив желание перемен, разделяемое миллионами людей. Хотя сама песня не содержала непосредственной политической программы, она быстро стала ассоциироваться с социальной трансформацией и ожиданиями целого поколения. Последующие интерпретации нередко проецировали на нее более широкие политические смыслы, ретроспективно превращая ее в саундтрек перестройки18. Однако популярность «Кино» нельзя объяснить только политикой. Как отмечали многие исследователи, слушателей советского рока часто привлекали не столько прямые политические послания, сколько эмоциональная аутентичность и альтернативные формы социальной принадлежности19.

Публичный образ Цоя также способствовал этому восприятию. Поклонники и журналисты часто описывали его как искреннего, скромного, независимого и устойчивого к институциональному давлению20. В отличие от многих публичных фигур позднесоветского времени, его редко связывали с открытым политическим активизмом. Более того, сам Цой неоднократно отвергал попытки представить его политическим лидером или выразителем какой-либо программы. В интервью он подчеркивал, что его песни посвящены скорее личному, чем политическому опыту, и сопротивлялся попыткам превратить «Кино» в политическое движение21.

Внезапная смерть Цоя в августе 1990 года в автомобильной аварии еще больше укрепила его символический статус. Его гибель произошла в тот момент, когда советские институты стремительно теряли авторитет, и вызвала немедленную волну публичного траура по всему Советскому Союзу. Со временем Цой занял уникальное место в «постсоветской» культурной памяти: одновременно как музыкант, культурный герой, символ позднесоветской свободы и фигура, на которую разные поколения могли проецировать собственные представления о прошлом22.

Парадоксальным образом именно отказ от прямой политизации стал одной из причин столь высокой политической адаптивности его песен. Их значения оставались открытыми. Отсылки к переменам, борьбе, ответственности и выбору могли интерпретироваться по-разному, не будучи связанными с конкретной идеологической позицией. Эта символическая открытость стала одной из ключевых характеристик посмертной жизни Цоя.

Присвоение «Перемен»: политическая карьера песни#

Наиболее показательным примером политического присвоения наследия Виктора Цоя является история песни «Перемен!». Немногие культурные тексты позднесоветского периода приобрели столь устойчивое символическое значение в настолько разных политических контекстах. На протяжении последних четырех десятилетий к этой песне обращались либеральные реформаторы, оппозиционные движения, националистические организации, государственные институты и антиавторитарные протестующие по всему «постсоветскому пространству».

Хотя в 1990–2000-е годы «Перемен!» оставалась популярной среди уличных музыкантов и продолжала циркулировать как часть повседневной популярной культуры, ее политическое значение стало особенно заметным во время протестных движений конца 2000-х — начала 2010-х годов23. На демонстрациях «За честные выборы» и протестах на Болотной площади в Москве песня стала неофициальным протестным гимном, ассоциировавшимся с требованиями политических перемен и сопротивлением авторитаризму24. Ее использование в качестве протестного символа распространилось и за пределы России. В период белорусских протестов 2011 года и особенно 2020 года «Перемен!» стала одним из наиболее узнаваемых музыкальных выражений несогласия. Ее включали на демонстрациях, из окон квартир и в общественных пространствах, несмотря на попытки властей этому препятствовать25. В Минске так называемая Площадь Перемен, получившая название в честь песни «Кино» и отмеченная протестными муралами, стала местом концертов, дискуссий и коллективной солидарности26. Песня вошла и в символический репертуар протестов Евромайдана в Украине в 2013–2014 годах, где исполнялась как на русском языке, так и в украинском переводе27. Это демонстрировало ее способность приобретать локально специфические политические значения, преодолевая языковые и национальные границы.

Однако оппозиционные движения никогда не были единственными акторами, претендовавшими на эту песню в России. Уже к концу 2000-х годов «Перемен!» можно было услышать как на антиправительственных демонстрациях, так и на мероприятиях прокремлевских молодежных движений. В 2011 году Дмитрий Рогозин, на тот момент постоянный представитель России при НАТО, а ныне сенатор Совета Федерации от оккупированной Россией Запорожской области, процитировал слова Цоя в речи ко Дню Конституции, призывая к «переменам»28. После аннексии Крыма в 2014 году эта тенденция усилилась. Официальные нарративы всё чаще интерпретировали перемены не в категориях демократизации, а через национальное возрождение, историческую справедливость, геополитическое усиление и восстановление российского величия. Цоя трудно было превратить в открыто националистическую фигуру, однако семантическая открытость его песен позволяла адаптировать их к патриотическим нарративам.

Политическая карьера «Перемен!» хорошо демонстрирует описанный выше парадокс. Семантически открытые песни вроде «Перемен!» — и, шире, значительная часть репертуара «Кино» — легко присваиваются конкурирующими политическими акторами, но одновременно сопротивляются устойчивой идеологической фиксации. По той же причине наследие Цоя в целом трудно встроить в единый последовательный политический нарратив. Поэтому оно чаще подвергается не тотальному, а селективному присвоению и перекодированию: отдельные песни, образы и эпизоды биографии извлекаются из первоначального контекста и наделяются новыми политическими значениями.

От авторизации к милитаризации: Виктор Цой после февраля 2022 года#

Полномасштабное вторжение России в Украину в феврале 2022 года стало поворотным моментом в политическом присвоении наследия Виктора Цоя. Хотя его музыка уже давно циркулировала в различных политических и культурных контекстах, после 2022 года предпринимаются беспрецедентные попытки включить его образ и песни в официальные нарративы патриотизма, национального единства и военной жертвенности. Важно, однако, что эта трансформация началась не с открытой милитаризации. Ей предшествовал более широкий процесс постепенного превращения советского рока из формы вернакулярного наследия в авторизованное культурное наследие29. Прежде чем Цоя можно было мобилизовать в поддержку военных нарративов, его необходимо было сначала переопределить как национально признанную культурную икону, символический авторитет которой государство могло присвоить.

Авторизация Цоя: наследие и «культурный код»#

Виктор Цой остается одной из центральных фигур российской популярной музыки, а его наследие продолжает занимать заметное место в современной музыкальной культуре. Другие исполнители регулярно записывают каверы на его песни, продолжают выходить трибьют-альбомы, а памятные концерты собирают многочисленную аудиторию. Однако в конце 2010-х — начале 2020-х годов институционализация наследия Цоя заметно ускорилась. Государственно поддерживаемые музеи, выставки, документальные фильмы и коммеморативные инициативы всё чаще представляли его не столько как представителя конкретной молодежной культуры или исторического периода, сколько как национально признанную культурную фигуру, наследие которой можно включить в более широкие нарративы российского культурного наследия.

Помимо нескольких выставок, посвященных изобразительному творчеству Цоя и проходивших в Санкт-Петербурге в 2019–2021 годах, наиболее значительным примером такой институционализации стала масштабная выставка «Виктор Цой: Путь героя»30, проходившая в московском Манеже в 2022–2023 годах к шестидесятилетию со дня его рождения. Выставка, поддержанная прежде всего Президентским фондом культурных инициатив, привлекла сотни тысяч посетителей и из-за своей популярности дважды продлевалась31, став одним из крупнейших поддержанных государством проектов по наследию советского рока в современной России.

Само название выставки отражало логику такого переосмысления образа Цоя. Вместо того чтобы прежде всего помещать его в конкретный социальный и культурный ландшафт позднесоветского времени, выставка представляла его через более универсальный архетип героя. На пресс-показе, который я посетила в январе 2022 года, представитель Президентского фонда культурных инициатив назвал Цоя частью «культурного кода России». Эта формулировка показательна: она отделяла его культурное значение от исторического контекста, в котором оно возникло, и переопределяла его как вневременную фигуру национальной культуры.

Сама выставка была чрезвычайно амбициозной. Она объединяла концертные костюмы, гитары, рукописи, личные вещи, письма поклонников, реконструкции кинопроектов, а также иммерсивные реконструкции знаковых песен и мест, связанных с Цоем, включая ленинградскую котельную, где он работал кочегаром в середине 1980-х годов и которую шутливо называли «Камчаткой». Однако при столь пристальном внимании к биографическим деталям более широкий исторический контекст практически отсутствовал. Посетители почти не встречали информации о позднесоветской культурной политике, перестройке, гласности или особой роли рок-музыки в последнее десятилетие существования Советского Союза. Вместо этого на первый план выходили его художественная индивидуальность, личная аутентичность и культурная значимость. Советский рок оставался важной частью рассказа, но включался в более широкий нарратив, который поднимал Цоя над конкретной исторической средой, из которой он вышел.

Такое переосмысление поддерживалось масштабной рекламной кампанией с участием политиков, медийных фигур и блогеров. Куратор Дмитрий Мишенин прямо описывал выставку как опыт мифотворчества, вдохновленный конвенциями музыкального байопика — жанра, построенного вокруг героического нарратива и потому склонного упрощать сложность конкретного исторического периода32. Однако было бы ошибкой интерпретировать этот проект исключительно как пример государственной пропаганды. В его создании участвовали многие близкие соратники Цоя: его друг и промоутер в США Джоанна Стингрей, французский продюсер Жоэль Бастенер, казахстанский режиссер Рашид Нугманов, снявший фильм «Игла» (1988) с Цоем в главной роли, сын Цоя Александр, его вторая жена Наталья Разлогова и участники группы «Кино». Проект стремился не просто реконструировать биографию Цоя, но, по словам Мишенина, создать «Цойленд» — иммерсивную культурную вселенную, демонстрирующую разные стороны его личности33.

Тем не менее именно благодаря своей насыщенности и кажущейся инклюзивности выставка хорошо демонстрирует более широкий механизм культурного присвоения. Вместо прямого политического послания она превращала Цоя в консенсусный национальный символ, минимизируя историческую и культурную специфику его наследия. В результате такой деполитизации символический авторитет Цоя становился доступным для последующего политического переосмысления. Сформированный таким образом образ хорошо вписывается в российскую политику памяти, которая героизирует советское прошлое и превращает амбивалентные или прежде оппозиционные культурные фигуры в национальных героев, легитимируя их и включая в санкционированный государством нарратив национальной истории.

Визуальная милитаризация и патриотическое перекодирование#

Полномасштабное вторжение России в Украину в феврале 2022 года обозначило новый этап политического присвоения советского рока. Если предшествующие годы характеризовались прежде всего авторизацией и канонизацией наследия Виктора Цоя, то в военный период его милитаризация стала значительно более явной. Советский рок, прежде связанный с молодежной культурой, перестройкой и неформальными социальными сетями, начал включаться в официальные нарративы патриотизма, военной жертвенности и национального единства.

Эта трансформация стала частью более широкой переориентации российской культурной политики. С 2022 года музеи, школы, медиаорганизации и культурные учреждения всё активнее согласовывают свою деятельность с военными нарративами, подчеркивающими патриотизм, историческую преемственность и защиту страны. Одновременно усилилось регулирование культурного производства. Зарубежная музыка, особенно произведения украинских исполнителей, сталкивается со всё большим количеством ограничений, тогда как российские музыканты могут подвергаться маргинализации, если их публичные позиции считаются оппозиционными или недостаточно патриотичными34. В то же время поддерживаемая государством патриотическая популярная музыка, представленная такими исполнителями, как Shaman, Олег Газманов, Полина Гагарина и Григорий Лепс, получила беспрецедентную институциональную видимость.

В этом контексте советский рок занимает особое положение. Некоторые бывшие советские рок-музыканты, например группа «Чайф», поддержали войну, тогда как многие другие резко выступили против нее, покинули Россию, столкнулись с публичным осуждением или были объявлены «иностранными агентами» — например Юрий Шевчук и группа «ДДТ» или Борис Гребенщиков и группа «Аквариум». В отличие от новых продвигаемых государством патриотических исполнителей, Виктор Цой — посмертная культурная фигура, чей авторитет не был создан государством. Его музыка остается узнаваемой для разных поколений и обладает мощным эмоциональным воздействием, что превращает его наследие в особенно ценный символический ресурс военной патриотической мобилизации. Один из наиболее ярких примеров такого переосмысления — песня «Группа крови». Выпущенная в 1988 году, она рассказывает о солдате, ожидающем отправки на войну и сталкивающемся с возможностью собственной смерти. Хотя песню часто интерпретируют как антивоенную, ее текст намеренно остается неоднозначным: он не героизирует военную службу, но и не осуждает ее напрямую. Такая семантическая открытость сделала возможными последовательные политические переинтерпретации. После 2022 года «Группа крови» всё чаще появляется в видеороликах в поддержку российской армии, военных медиапроектах, памятных мероприятиях и публичных выступлениях, связанных с продолжающейся войной против Украины. Песню даже включали в репетиции парадов Победы в 2024 и 2025 годах35. Отделенные от первоначального исторического контекста, мотивы жертвы и военного опыта перекодируются в языке патриотического долга. Этот процесс усиливается благодаря циркуляции песни на цифровых платформах: согласно данным «Яндекс Музыки», одного из крупнейших российских стриминговых сервисов, после российского вторжения в Украину число прослушиваний песен Цоя удвоилось, а «Группа крови» стала самой прослушиваемой его композицией на платформе36. Строка «Пожелай мне удачи в бою» приобрела особый резонанс среди российских военнослужащих и их семей во время продолжающейся войны в Украине.

Милитаризация репертуара Цоя заметна и в образовательной сфере. Документальный фильм Павла Таланкина и Дэвида Боренштейна «Господин Никто против Путина» (Mr. Nobody Against Putin, 2025), посвященный милитаризации российских школ, включает показательную сцену, в которой дети маршируют строем под песню «Звезда по имени Солнце»37. Выпущенная в 1989 году, эта песня стала одной из самых узнаваемых композиций группы. Ее текст представляет собой философское размышление о современном мире, насилии, индивидуальном выборе и человеческой уязвимости и часто интерпретируется как несущий антивоенный смысл. Саму сцену в документальном фильме можно прочитать иронически или даже как тонкую форму сопротивления обязательным построениям и военной подготовке, ставшим частью повседневной жизни многих российских школ. Однако школьникам младших классов, показанным в фильме, исторический контекст песни и ее интерпретационная неоднозначность не объясняются. Вне этого контекста песня может функционировать просто как эмоционально сильное сопровождение военного ритуала. Наряду с «Группой крови», «Звезда по имени Солнце», таким образом, становится частью формирующегося патриотического репертуара, в котором советский рок используется как саундтрек военного воспитания и гражданской мобилизации.

Похожая трансформация произошла с песней «Кукушка» (1991). Хотя она вновь приобрела популярность благодаря многочисленным кавер-версиям, ее политическая переинтерпретация в значительной степени была связана с исполнением Полины Гагариной в качестве саундтрека в российско-украинском фильме «Битва за Севастополь» (2015). Аранжировку подготовил грузинско-украинский продюсер Константин Меладзе, ставший чрезвычайно популярным в России в 2000-е годы. Парадоксально, что фильм рассказывает историю Людмилы Павличенко — знаменитой украинской снайперки времен Второй мировой войны. Изначально «Кукушка» представляла собой рефлексивную композицию об экзистенциальном выборе, внутренней свободе и ответственности, однако благодаря кинематографической интерпретации приобрела отчетливо патриотическое и военное звучание. Кульминации этот процесс достиг после полномасштабного вторжения России в Украину: 18 марта 2022 года Гагарина исполнила песню на митинге-концерте в «Лужниках», посвященном годовщине аннексии Крыма. Мероприятие проходило под лозунгом «За мир без нацизма» и было визуально оформлено вокруг буквы Z, ставшей одним из символов «специальной военной операции». На Гагариной была георгиевская лента, сложенная в форме символа Z. Таким образом, жесты, первоначально встроенные в эмоциональную структуру исполнения песни, были превращены в визуальные утверждения военного патриотизма38.

Сам образ Цоя также вошел в откровенно милитаризированные визуальные режимы. С 2022 года социальные сети и провоенная визуальная культура всё чаще изображают его в современной военной форме или рядом с символами, связанными с российской войной против Украины, ретроспективно помещая его в политический контекст, которого не существовало при его жизни. Показателен пример выставки художника Алексея Сергиенко, прошедшей в июне 2022 года в Санкт-Петербурге, на которой он представил картину с изображением Цоя в современной военной форме и включил его образ в символическое пространство «специальной военной операции»39. Семантическая открытость песен Цоя распространяется, таким образом, и на его посмертный образ: отдельные мотивы, связанные с мужеством, борьбой и аутентичностью, могут быть отделены от первоначальных контекстов и перекодированы в откровенно патриотических и милитаризированных терминах.

Цой между новым патриотическим консенсусом и коммерциализацией#

Современный проект «Кино» остается вместе с тем коммерчески весьма успешным. После получения исключительных прав на произведения Цоя и «Кино» сын музыканта Александр Цой стал продюсером группы и полноправным участником возрожденного проекта40. В 2019 году «Кино» объявило о возвращении на сцену, используя на концертах архивные записи голоса Цоя. С тех пор группа активно гастролирует по России и «постсоветскому» региону. На 2022 год были запланированы концерты и в Украине, однако после полномасштабного российского вторжения они были отменены. Возрождение группы сопровождалось ремастерингом и переизданием многочисленных альбомов, а также публикацией ранее не издававшихся записей.

При этом участники «Кино» в основном воздерживаются от комментариев относительно политического присвоения песен и образа Цоя и последовательно придерживаются деполитизированной публичной позиции. В интервью они подчеркивают, что творчество Цоя не было политическим, часто ссылаясь на собственные высказывания музыканта. Особенно последовательно эту интерпретацию формулирует гитарист группы Юрий Каспарян41. Отец Цоя — единственный близкий родственник, публично предположивший, что его сын поддержал бы войну против Украины, аргументируя это тем, что тот был патриотом42. Однако более широкое молчание группы оставляет значительное пространство для политических акторов, коммерческих посредников и аудиторий, которые могут интерпретировать наследие Цоя в собственных целях. Таким образом, деполитизированная позиция позволяет возрожденному проекту «Кино» сохранять широкую коммерческую привлекательность и одновременно облегчает циркуляцию образа Цоя между конкурирующими политическими контекстами.

Эта неоднозначность особенно ярко проявилась в сентябре 2023 года, когда появилась информация о том, что группа «Кино» претендует на президентский грант в размере 26,5 млн рублей для организации патриотического тура43. Предполагалось, что тур пройдет по городам, где расположены крупные российские военно-морские базы: Санкт-Петербургу, Североморску, Калининграду, Астрахани, Владивостоку и Севастополю в аннексированном Крыму. Заявленной целью было поднятие морального духа военнослужащих. Проект под названием «Кино и флот» был подан в Президентский фонд культурных инициатив. В заявке делался заметный акцент на патриотических целях: слова «патриотизм» и «патриотический» повторялись несколько раз, а «Кино» описывалось как «патриотическая группа», способная продемонстрировать значение общественного единства, укрепить моральный дух и передать энергию, которая некогда символизировала духовность. Таким образом, «Кино» ретроспективно приписывалась последовательная патриотическая идентичность, которой ни группа, ни Цой в советский период не формулировали. Как позднее объяснил журналист Борис Барабанов в подкасте «Чей Цой?», предложение исходило не непосредственно от «Кино», а от людей, связанных с группой в настоящее время. Он предположил, что эта инициатива могла быть способом проверить лояльность группы властям44. Комментируя сообщения, Александр Цой заявил на официальном сайте группы, что все подтвержденные концерты публикуются там и что никакого тура по городам с военно-морскими базами запланировано не было. Его ответ дистанцировал группу от конкретной инициативы, но не затрагивал более широкий вопрос политического присвоения репертуара «Кино».

Одновременно новые проекты, связанные с «Кино», демонстрируют значительный коммерческий потенциал наследия Цоя. В 2024 году коммерческая циркуляция его образа получила новый импульс благодаря масштабной коллаборации «Кино» со Сбербанком, крупнейшим банком России. 12 октября в петербургском «Севкабель Порту» открылась выставка-байопик «Виктор Цой: Легенда», созданная бюро Planet9 как продолжение предыдущей выставки «Цой: Путь героя». Сбербанк выступил генеральным партнером проекта45. В рамках сотрудничества банк выпустил СберКарты, оформленные в виде аудиокассет, с изображениями звезд и солнца и цитатами из песен «Кино»46.

Таким образом, милитаризация и коммерциализация предстают не как противоречащие, а как взаимно усиливающие процессы: оба способствуют постоянной циркуляции и воспроизводству образа Цоя. Подчеркнутая деполитизация его фигуры со стороны группы, членов семьи, музыкального сообщества и поклонников дополнительно облегчает этот процесс, отделяя его наследие от конкретного исторического и политического контекста позднесоветского рока и возвращая его в обращение как легко узнаваемый символ национальной культуры. Такая деконтекстуализация делает образ Цоя доступным для различных форм присвоения, включая пропагандистское.

Заключение#

Как отмечает Джейд Макглинн, современная российская пропаганда часто встраивает политические послания в знакомые культурные рамки, а не представляет их в форме прямых идеологических директив47. Наследие Цоя наглядно демонстрирует этот механизм. Его песни и публичный образ обладают эмоциональной и культурной легитимностью, которую официальные патриотические нарративы не способны легко создать самостоятельно. После 2022 года этот уже существующий авторитет сделал возможной более явную милитаризацию: отдельные песни и образы вошли в военные коммеморации, патриотические выступления, образовательные ритуалы и провоенную визуальную культуру, где были переосмыслены через темы мужества, жертвенности, единства и воинственного патриотизма.

Однако превращение Цоя из символа позднесоветской альтернативной культуры в официально признанную фигуру национальной культуры началось не с полномасштабного вторжения России в Украину. Основа для этого была заложена в предыдущее десятилетие посредством постепенной канонизации, деполитизации и коммерциализации его наследия. Музеи, выставки, коммеморативные мероприятия, коммерческие проекты и возрожденная группа «Кино» способствовали отделению образа Цоя от исторического контекста перестройки и его помещению в более широкий нарратив национальной культурной преемственности. Эту трансформацию можно понимать как процесс присвоения и легитимации: включение фигуры, прежде ассоциировавшейся с альтернативной культурой, в официально санкционированный репертуар национального наследия. Такое присвоение не требовало единой политической интерпретации. Напротив, его эффективность была связана именно со способностью Цоя восприниматься как знакомая, доступная, разделяемая множеством людей и как будто находящаяся вне политики фигура. Коммерциализация усиливала этот процесс, повышая узнаваемость и эмоциональную доступность его образа, тогда как деконтекстуализация делала отдельные элементы его наследия более доступными для новых политических значений.

Присвоение не означает полного контроля. Культурный авторитет Цоя отчасти основан именно на тех качествах, которые препятствуют его устойчивой идеологической фиксации: аутентичности, независимости, неоднозначности и дистанции от институциональной власти. Семантическая открытость его песен позволяет им циркулировать среди оппозиционных движений, государственных институтов, патриотических организаций и сменяющих друг друга поколений слушателей. Спустя более трех десятилетий после смерти Цой остается культурной иконой, на которую претендуют конкурирующие акторы, но которая не принадлежит полностью никому.

DOI: 10.55167/ced1fbedf5ce

  1. Малинова О. Актуальное прошлое: символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности. М.: РОССПЭН, 2015; Koposov N. Memory Laws, Memory Wars: The Politics of the Past in Europe and Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2018; Курилла И. Битва за прошлое: как политика меняет историю. М.: Альпина Паблишер, 2021; McGlynn J. Russia’s War. Cambridge: Polity, 2023. ↩︎

  2. Troitsky A. Back in the USSR: The True Story of Rock in Russia. London: Omnibus Press, 1987; Yoffe M. Soviet Rock Carnival: Times and Traditions // The Oxford Handbook of Soviet Underground Culture / ed. by M. Lipovetsky, M. Engström, T. Glanc, I. Kukuj, K. Smola. New York: Oxford University Press, 2024. P. 546–566. ↩︎

  3. Я использую термин «постсоветский» в кавычках, чтобы подчеркнуть его дискуссионный характер. В последние годы споры вокруг категорий «постсоветского» и «постсоциалистического» выявили ограниченность подхода, рассматривающего бывшие советские республики как единый и целостный регион, и подчеркнули необходимость уделять больше внимания разнообразию исторического опыта, политических траекторий и географических контекстов, объединяемых этим обозначением. Территории, которые обычно объединяются этим термином, включают Восточную Европу, Балтийский регион, Кавказ, Центральную Азию, Сибирь и российский Дальний Восток, причем каждая из них сформирована собственной историей и специфическими формами взаимодействия с советской властью. См. подробнее: Erizanu P. Thirty Years after the Collapse of the Soviet Union, Is It Time to Finally Stop Using the Term Post-Soviet? // New East Digital Archive. 2021. 30 August. URL: https://www.new-east-archive.org/features/show/13044/30-years-independence-ussr-term-post-soviet-use; Eggart C. The End of the Post-Soviet // ZOiS Spotlight. 2022. No. 21. URL: https://www.zois-berlin.de/en/publications/zois-spotlight/the-end-of-the-post-soviet; Deschepper J., Kolesnik A., Rusanov A. Beyond the “Post-Soviet”: A Manifesto for New Critical Heritage Studies in Regions We Should Stop Labelling This Way // La Revue d’études comparatives Est-Ouest. 2026 (в печати). ↩︎

  4. Малинова О. Актуальное прошлое…; Mälksoo M. “Memory Must Be Defended”: Beyond the Politics of Mnemonical Security // Security Dialogue. 2015. Vol. 46. No. 3. P. 221–237; Курилла И. Битва за прошлое…; McGlynn J. Russia’s War. ↩︎

  5. Миллер А. Введение: большие перемены. Что нового в политике памяти и в ее изучении? // Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы: акторы, институты, нарративы / под ред. А. Миллера, Д. Ефременко. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020. С. 20. ↩︎

  6. Kolesnik A., Rusanov A. Conservative Public History in Russia // International Public History. 2025. Vol. 8. No. 2. P. 135–141. ↩︎

  7. Koposov N. Memory Laws, Memory Wars… ↩︎

  8. Курилла И. Битва за прошлое…; Wood E. A. Performing Memory and Its Limits: Vladimir Putin and the Celebration of World War II in Russia // The Memory of the Second World War in Soviet and Post-Soviet Russia / ed. by D. L. Hoffmann. London: Routledge, 2021. P. 249–275; Kratochvíl P., Shakhanova G. The Patriotic Turn and Re-Building Russia’s Historical Memory: Resisting the West, Leading the Post-Soviet East? // Problems of Post-Communism. 2021. Vol. 68. No. 5. P. 442–456. ↩︎

  9. Серикова А. От Z-музея к музею «СВО»: как менялись «методички» в российских музеях // Дискурс. 2024. 5 ноября. URL: https://discours.io/articles/social/z-museums. ↩︎

  10. Pakhaliuk K. Official Memory Politics, the “Genocide of the Soviet People”, and the Distortion of the Holocaust in Modern Russia // Holocaust Studies. 2025. Vol. 31. No. 4. P. 636–659. ↩︎

  11. Малинова О. Актуальное прошлое…; Malinova O. Political Uses of the Great Patriotic War in Post-Soviet Russia from Yeltsin to Putin // War and Memory in Russia, Ukraine and Belarus / ed. by J. Fedor, M. Kangaspuro, J. Lassila, T. Zhurzhenko. Cham: Palgrave Macmillan, 2017. P. 43–70. ↩︎

  12. Hutchings S., Tolz V. Nation, Ethnicity and Race on Russian Television: Mediating Post-Soviet Difference. London: Routledge, 2015; Yablokov I. Fortress Russia: Conspiracy Theories in the Post-Soviet World. Cambridge: Polity, 2018; Laruelle M. Is Russia Fascist? Unraveling Propaganda East and West. Ithaca: Cornell University Press, 2021; McGlynn J. Russia’s War. ↩︎

  13. Koposov N. Populism and Memory: Legislation of the Past in Poland, Ukraine, and Russia // East European Politics and Societies and Cultures. 2022. Vol. 36. No. 1. P. 290. ↩︎

  14. Eckersley S. Between Appropriation and Appropriateness: Instrumentalizing Dark Heritage in Populism and Memory? // European Memory in Populism: Representations of Self and Other / ed. by C. De Cesari, A. Kaya. London: Routledge, 2020. P. 210–238. ↩︎

  15. State Populism in Russia in a Time of War: Examining Discourses on “Anti-Russian” Sanctions / K. Kaczmarska, I. Busygina, J. Holm-Hansen, M. Handå Myhre // The British Journal of Politics and International Relations. 2025. Vol. 27. No. 4. P. 1312–1340. ↩︎

  16. Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2006; Zhuk S. I. Rock and Roll in the Rocket City: The West, Identity, and Ideology in Soviet Dniepropetrovsk, 1960–1985. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010; Fürst J. Flowers through Concrete: Explorations in Soviet Hippieland. Oxford: Oxford University Press, 2021. ↩︎

  17. Steinholt Y. B. Rock in the Reservation: Songs from the Leningrad Rock Club 1981–86. New York; Bergen: Mass Media Music Scholars’ Press, 2004; McMichael P. “A Room-Sized Ocean”: Apartments in the Practice and Mythology of Leningrad’s Rock Music // Youth and Rock in the Soviet Bloc: Youth Cultures, Music, and the State in Russia and Eastern Europe / ed. by W. J. Risch. Lanham: Lexington Books, 2015. P. 183–209. ↩︎

  18. Troitsky A. Back in the USSR… ↩︎

  19. Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More…; Fürst J. Flowers through Concrete… ↩︎

  20. Бурлака А. Кино: иллюстрированная история группы. СПб.: Амфора, 2014; Барабанов Б. Кино против всех [подкаст] // Чей Цой? 2025. 23 января. URL: https://www.votvot.tv/a/33285077.html. ↩︎

  21. Интервью на кинофестивале «Золотой Дюк» (сентябрь 1988) [видео] // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=h7XZ1Wwujz0; Виктор Цой в передаче «Взгляд» (27 октября 1989) [видео] // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=LxkvUn8EgVk. ↩︎

  22. Запорожец О., Колесник А. Долгая жизнь мест Цоя: география памяти // Laboratorium: Russian Review of Social Research. 2019. Т. 11, № 2. С. 70–102; Колесник А. Ленинградский рок-клуб в Санкт-Петербурге: от памяти — к культурному наследию // Quaestio Rossica. 2023. Т. 11, № 4. С. 1338–1354. ↩︎

  23. Ганкин Л. «Хочу перемен!»: как песня «Кино» превратилась в главный политический лозунг в России — и почему Цой этого вообще-то не хотел // Медуза. 2017. 20 июня. URL: https://meduza.io/feature/2017/06/20/hochu-peremen-kak-pesnya-kino-prevratilas-v-glavnyy-politicheskiy-lozung-v-rossii-i-pochemu-tsoy-etogo-voobsche-to-ne-hotel. ↩︎

  24. Болотная без «болота» // Интерфакс. 2011. 10 декабря. URL: https://www.interfax.ru/russia/221285. ↩︎

  25. Крутов М. «У людей открылись глаза»: интервью с диджеями, включившими «Перемен!» // Радио Свобода. 2020. 18 августа. URL: https://www.svoboda.org/a/30789759.html. ↩︎

  26. Basik S. Vernacular Place Name as a Cultural Arena of Urban Place-Making and Symbolic Resistance in Minsk, Belarus // Urban Geography. 2023. Vol. 44. No. 8. P. 1825–1832. ↩︎

  27. S.K.A.Y. Ми прагнемо змін [видео] // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=jVqR0SxBAFU. ↩︎

  28. Ганкин Л. «Хочу перемен!»… ↩︎

  29. Колесник А. Ленинградский рок-клуб в Санкт-Петербурге…; Kolesnik A., Maximova A. Popular Music Heritage in Ekaterinburg: From Seeking Authorisation and Nostalgia for Soviet Rock to Participatory Place-Making // Worlds of Imagination: Media, Place and Tourism / ed. by S. Reijnders, E. Martens, D. Castro, D. Póvoa, A. Nanjangud, R. Schiavone. Abingdon; New York: Routledge, 2024. P. 168–182. ↩︎

  30. Виктор Цой: Путь героя [сайт выставки]. 2022. URL: https://tsoyhero.com/. ↩︎

  31. Продление выставки «Виктор Цой: Путь героя» // Манеж. 2022. 12 апреля. URL: https://moscowmanege.ru/ru/prodlenie-vystavki-viktor-coj-put-geroya/. ↩︎

  32. Рыжкова А. «Цой на самом деле — трушный стрит-артист» // Медуза. 2022. 10 апреля. URL: https://meduza.io/feature/2022/04/10/tsoy-na-samom-dele-trushnyy-strit-artist. ↩︎

  33. Там же. ↩︎

  34. Ganskaya E. Back in the U.S.S.R.: Russian Popular Music in the Times of Military Censorship // IASPM Journal. 2024. Vol. 14. No. 2. P. 30–51. ↩︎

  35. Воронежский М. Солдаты спели «Группу крови» Виктора Цоя на Красной площади // Газета.Ru. 2025. 9 мая. URL: https://www.gazeta.ru/culture/news/2025/05/09/25738286.shtml. ↩︎

  36. Дроздова А. «Яндекс Музыка» изучила популярность песен культовой группы «Кино» // Buro 24/7. 2023. 15 августа. URL: https://www.buro247.ru/news/culture/15-aug-2023-yandex-music-popularity-group-kino.html. ↩︎

  37. Mr. Nobody Against Putin [фильм] / dir. by D. Borenstein, P. Talankin. Made in Copenhagen; Pink Productions, 2025. ↩︎

  38. Полина Гагарина спела «Кукушку» на концерте к годовщине присоединения Крыма // Канобу. 2022. 18 марта. URL: https://kanobu.ru/news/polina-gagarina-spela-kukushku-na-kontserte-po-sluchayu-prisoedineniya-kryima-449632/. ↩︎

  39. Родионова В. В Санкт-Петербурге презентовали портрет Виктора Цоя с Z-нашивкой // Ридус. 2022. 22 июня. URL: https://www.ridus.ru/v-sankt-peterburge-prezentovali-portret-viktora-coya-s-z-nashivkoj-383413.html. ↩︎

  40. Басманный суд встал на сторону сына Виктора Цоя // InterMedia. 2017. 9 июня. URL: https://www.intermedia.ru/news/310859. ↩︎

  41. Быков Д., Балашов Е. Юрий Каспарян: «Песню „Перемен!“ политизировал Борис Ельцин» // MAXIM. 2021. 31 октября. URL: https://www.maximonline.ru/entertainment/yurii-kasparyan-pesnyu-peremen-politiziroval-boris-elcin-id688839/. ↩︎

  42. Пучкарев А. Отец Цоя заявил, что его сын был патриотом и поддержал бы спецоперацию на Украине // Daily Storm. 2022. 16 мая. URL: https://dailystorm.ru/kultura/otec-coya-zayavil-chto-ego-syn-byl-patriotom-i-podderzhal-by-specoperaciyu-na-ukraine. ↩︎

  43. Петрова Е. Группа «Кино» с виртуальным Цоем просится в патриотический тур за 26,5 млн рублей // Новые Известия. 2023. 9 сентября. URL: https://newizv.ru/news/2023-09-09/gruppa-kino-s-virtualnym-tsoem-prositsya-v-patrioticheskiy-tur-za-26-5-mln-rubley-418851. ↩︎

  44. Барабанов Б. Звезда или Zвезда? [подкаст] // Чей Цой? 2025. 6 марта. URL: https://www.votvot.tv/a/33338350.html. ↩︎

  45. Виктор Цой: Легенда [сайт выставки]. 2024. URL: https://tsoylegend.ru/. ↩︎

  46. Тимошенко А. Группа «Кино» для клиентов Сбера: банковская карта в виде кассеты, стикеры, ожившие картины // INFOKAM. 2024. 10 октября. URL: https://infokam.su/gruppa-kino-dlya-klientov-sbera-bankovskaya-karta-v-vide-kassety-stikery-ozhivshie-kartiny.html. ↩︎

  47. McGlynn J. Russia’s War. P. 25–26. ↩︎