Российские авторитарные выборы: от гибридного к гегемонистскому паттерну#

(предварительный анализ выборов 2026)#

В. М., В. Н./М., независимые исследователи

Журналисты и аналитики, освещающие разные стороны прошедших в России выборов, уже довольно много писали о том, как эти выборы были организованы и как проходило голосование в предпоследние выходные сентября 2026 года. Здесь мы попытаемся оценить электоральный цикл 2026 года с точки зрения вопросов о том, что он нам говорит об общей динамике российской политики, об эволюции российского авторитаризма.

***

Разумеется, выборы в России уже давно не имеют ничего общего с духом демократической процедуры. Это утверждение кажется в высшей степени тривиальным. Но не следует недооценивать силу распространенного убеждения, которое готово рассматривать выборы как неопровержимое свидетельство в пользу демократичности политического уклада. «Электоральное» заблуждение еще не так давно было встроено в теории демократизации¹. На Западе, в странах, где успешные демократические практики действуют уже так долго, что вытеснили из повседневного опыта понимание авторитарных контекстов, и общественное мнение, и даже некоторые политики по сей день склонны отождествлять любые выборы с демократией. Поэтому исследование электоральных процессов в условиях авторитарной политики является важной практической задачей, помимо своей собственно научной значимости.

Паттерны несоревновательных выборов#

Выборы являются основным инструментом массового политического участия в условиях демократической политики. Вместе с тем, как показывает опыт бытования этого института в современной истории, они могут быть объектом манипуляции, уничтожающей существо демократического электорального процесса — его соревновательность. В результате возникают институциональные феномены, которые лишь внешне могут сохранять связь с демократическими практиками, становясь в действительности частью механизмов, обеспечивающих выживание автократий.

Элементы электоральной политики можно обнаружить практически во всех автократиях XX века. Объяснение этого следует искать в том обстоятельстве, что хотя автократы и стремятся ограничивать сферу массового политического участия, но полное уничтожение каких-либо форм связи сообществ с политическим процессом в современных исторических условиях может создать риск утраты всякой легитимности. Поэтому автократы чаще предпочитают трансформировать экосистемы участия, созданные в процессе перехода к массовой политике, таким образом, чтобы они утратили свое демократическое содержание и служили задачам консолидации и выживания систем недемократического типа. Авторитарные руководители побуждаются к такой стратегии различными обстоятельствами. Немного об этом мы скажем позже, а сейчас (для краткости изложения) сразу перейдем к указанию на четыре наиболее значимых паттерна электоральной политики недемократического (несоревновательного) типа, понимание которых представляется значимым для построения аналитической рамки, необходимой для исследования эволюции российского политического режима вообще и российской электоральной политики в особенности. Вот эти паттерны: 1) плебисцитарная политика; 2) тоталитарные выборы (выборы в однопартийных коммунистических системах); 3) выборы в гибридных режимах; 4) выборы в закрытых автократиях.

1) Плебисцитарный паттерн#

Этот паттерн электоральной политики действовал в структуре правототалитарных режимов нацистской Германии и фашистской Италии. Формирование таких режимов связано с институциализацией массовых тоталитарных движений определенного типа, поэтому для них было важно поддерживать высокий уровень общественной мобилизации. Вместе с тем открыто антилиберальный характер этих движений не допускал использования инструментов участия, которые уже сложились к этому времени в демократических конституционных системах Западной Европы и Северной Америки.

Особенно интересен в этом отношении случай Италии². Итальянские фашисты позиционировали себя как антиполитическое движение. Они воспринимали политику и демократические выборы как источник общественной вражды и поляризации, как причину национальной слабости и упадка. Поэтому итальянский фашизм формируется как открыто антиэлекторальный режим. После того как они пришли к власти, фашисты целенаправленно уничтожили все выборы — на всех уровнях административного государства, и даже во всех значительных общественных организациях. В 1928 году было изменено избирательное законодательство, и выборы в парламент в 1929 и 1934 годах были проведены в форме плебисцита, в ходе которого избиратели должны были одобрить единый фашистский список (список депутатов, предложенный Высшим советом фашистской партии).

Введение такой практики соответствовало фундаментальному отношению фашизма к тому, как должны быть организованы отношения между нацией и государством. Муссолини принципиально разграничивал принцип плебисцитарного участия и демократическую идею происхождения власти из народного волеизъявления. Голосование не являлось актом сознательного политического волеизъявления отдельных граждан — оно имело ритуальное значение как акт коллективной аккламации, который должен был подтвердить единство тела итальянской нации, направляемой дуче и его партией. Ничего больше.

В условиях плебисцита вся «нормальная» экосистема демократических выборов устраняется. Избирательная кампания заменяется коротким, но интенсивным периодом массовой мобилизации в рамках и посредством фашистских организаций. После 1934 года даже такая деинституциализированная форма электоральной политики была устранена из итальянского общественно-политического пространства. Присутствие простых итальянцев на политической арене стало возможно только в форме рутинной мобилизации, идеологического воспитания и дисциплинирования в структуре фашистских организаций и политических ритуалов.

Нацисты в Германии также устраняют всякий институциональный контекст, связанный с демократическими выборами, и заменяют его плебисцитарными практиками³. 14 июля 1933 года был принят новый Закон о плебисците. В тот же день принимается закон, запрещающий создание новых политических партий. Рейхстаг к тому времени уже низведен до роли органа, предназначенного только для одобрения решений, принятых нацистским руководством. Между 1933 и 1938 годами в Германии были проведены шесть плебисцитов и плебисцитарных выборов в рейхстаг. Первоначально нацистское руководство планировало использовать плебисцит как наиболее масштабный механизм легитимации режима и политической мобилизации масс. Но уже к 1935–1936 годам становится ясно, что в условиях не полностью консолидированного тоталитарного контроля плебисциты могут давать неоднозначные результаты. Относительная непредсказуемость результатов плебисцитарного голосования и возможность связанных с этим символических потерь приводят к тому, что нацисты постепенно отказываются от всяких форм электоральной политики как средства общественно-политической мобилизации масс. Их заменяют неэлекторальные инструменты, такие как политические фестивали разного рода (партийные съезды, прежде всего) и постановочные речи Гитлера.

Таким образом, главной особенностью этого паттерна является крайне низкий уровень институциализации электоральной сферы, в которой массовое участие сводится к актам политической аккламации с тенденцией размывания мобилизации в неэлекторальных практиках индоктринации и дисциплинирования.

2) Тоталитарные выборы#

Другой крайне антилиберальный паттерн сформировался в левототалитарных коммунистических режимах ленинистского типа. В рамках этого паттерна электоральная сфера действует как обширный и высокоинституциализированный сегмент в системе тоталитарного контроля и мобилизации. Вероятно, наиболее значимым фактором, предопределившим масштаб электоральной сферы в ленинистских системах, было то обстоятельство, что большевистская диктатура должна была заимствовать свою легитимность у системы Советов. Большевики были заинтересованы в развитии этой структуры массового участия и представительства, так как видели в ней эффективный инструмент для создания монопольной системы партийно-государственного контроля. Определенную роль сыграло и то, что прогрессистский дискурс, усвоенный из первоначального марксизма, перенес в созданную Лениным русскую революционную идеологию представления о легитимности, созданные классической теорией демократии в XVIII веке. Эти представления были связаны с идеей легитимного правительства как разветвленной структуры органов народного представительства.

Так или иначе, советская, ленинистская модель тоталитаризма в процессе своей консолидации сформировала высокоинституциализированную электоральную сферу и интегрировала ее в свою систему мобилизации и контроля. Выборы играли ключевую роль в легитимации формального механизма формирования государственного аппарата на всех уровнях администрации — от местного до центрального (общесоюзного). В ходе периодически повторявшихся электоральных циклов проводились тысячи избирательных кампаний разного уровня. В организацию выборов были вовлечены огромные массы людей и практически все элементы партийно-государственной машины. Избирательные кампании постепенно превратились в масштабные политические ритуалы, выполнявшие важные функции, связанные с поддержанием коммунистического режима в стабильном состоянии.

Разумеется, наиболее очевидной задачей выборов было поддержание легитимности режима с позиций прогрессистского культурного дискурса. Также можно указать и на то, что электоральные ритуалы, демонстрирующие образы утопического будущего, были направлены на создание эмоциональной атмосферы политической и идеологической аккламации. Но еще более важной в коммунистической системе была задача создания высокоинституциализированной сферы мобилизованного (контролируемого) участия, которая глубоко проникает в разные уровни коллективной и индивидуальной повседневности через практики массового дисциплинирования и индоктринации.

3) Выборы в гибридных режимах (авторитарные выборы)#

Еще один высокоинституциализированный электоральный контекст несоревновательного типа мы находим в так называемых гибридных режимах⁴. Это особый тип автократий, возникший на фоне третьей волны демократизации и описываемый в терминах теорий соревновательного авторитаризма и электорального авторитаризма. Многие из них являются продуктом авторитарной трансформации проектов демократизации, которые появились на посткоммунистическом пространстве в условиях общественной неопределенности, вызванной коллапсом тоталитарных систем⁵. И внутренняя, и особенно внешняя легитимность авторитарных элит, которым удалось мало-помалу преодолеть неопределенность и направить политическую эволюцию сообществ в недемократическом направлении, зависела от формальной преемственности с институциональной экосистемой демократической политики, сложившейся в период попыток демократизации. Поэтому автократы этого поколения выработали сложную стратегию, которая предполагала терпимое отношение к довольно высокому уровню общественно-политического плюрализма и политической соревновательности в сочетании с изощренными методами институциональной манипуляции и социокультурной инженерии. Главным объектом этой стратегии стала электоральная сфера и связанные с ней институты⁶.

В результате действия авторитарных стратегий такого рода возникает парадоксальный контекст, в котором потенциально значимая политическая конкуренция существует, но ее электоральный эффект нейтрализуется действием практик, задающих «нечестные» правила политической игры. Автократ, не имея возможности широко применять репрессии против гражданского общества и политических активистов, направляет все свои усилия на то, чтобы создать сложную и дорогостоящую машину изощренного электорального манипулирования, которая как бы замыкает опасную, чреватую политическими потрясениями зону общественно-политической соревновательности в контур «мягкого» авторитарного контроля. В структуру этого контура включаются такие элементы, как 1) законодательное манипулирование, изменяющее формальную организацию электоральной экосистемы; 2) ограничение независимой политической и гражданской активности; 3) контроль над средствами массовой коммуникации; 4) контроль над судебной системой; 5) создание политических машин; 6) фальсификация результатов голосования.

Таблица 1. Сравнение несоревновательных паттернов

| Функции и характеристики электоральной сферы | Плебисцитарный паттерн | Тоталитарный паттерн | Гибридный паттерн (авторитарные выборы) | |—-|–:–|–:–|–:–| | Демократическая легитимность | * | ** | *** | | Аккламация | *** | ** | * | | Социальное дисциплинирование | ** | *** | * | | Индоктринация | * | *** | * | | Ритуализированный характер | ** | *** | * | | Покупка голосов/патронаж (политические машины) | — | * | *** | | Принуждение к голосованию | *** | *** | ** | | Электоральное насилие | *** | * | * | | Фальсификации | ** | *** | *** | | Законодательные манипуляции | * | * | *** | | Суды как инструмент электоральных манипуляций | — | — | *** | | Квазиплюралистичная партийная система | — | * | *** | | Общественный контроль | — | — | ** | | Уровень институциализации | низкий | высокий | высокий |

*** Фактор имеет ключевое значение; ** фактор имеет существенное значение; * фактор имеет второстепенное или несущественное значение.

4) Выборы в закрытых автократиях#

Гибридные режимы представляют собой не очень устойчивые конструкции. При определенных условиях можно ожидать их трансформации в демократическом направлении. Но гораздо чаще они изменяются в направлении противоположном, приобретая черты закрытых автократий, режимов гегемонистского типа. Прежде всего, это означает, что соревновательность даже в ее контролируемой форме должна быть устранена. Вместе с тем современный глобальный контекст устроен таким образом, что даже тогда, когда автократы очевидным образом переходят черту, отделяющую гибридный паттерн от паттерна закрытых режимов, они формально не устраняют электоральную экосистему. Почему так происходит — это вопрос, который заслуживает особого рассмотрения. И здесь мы оставим его для дальнейшего исследования. Так или иначе, вырабатывая механизмы выживания в такой высокоинституциализированной квазидемократической среде, закрытые автократии вынуждены предусматривать стратегии, направленные на управление общественно-политическими практиками, которые определяются формальной логикой номинально демократических институтов электоральной сферы. Таким образом, они остаются в пределах области несоревновательных выборов, образуя, как нам видится, новый паттерн несоревновательной электоральной политики.

Этот паттерн не следует считать принадлежащим исключительно нашему времени. Нечто похожее, по всей видимости, можно увидеть, обращаясь к истории общественно-политических изменений в новых демократиях, которые возникают в Центральной и Южной Европе в начале XX века. Например, в Польше и Португалии. Но тогда недемократические трансформации, которые следовали за провалом попыток демократизации, гораздо чаще вели либо к паттерну тоталитарных систем, с соответствующим преобразованием электоральной сферы, либо к высокорепрессивным военным диктатурам, в которых электоральная экосистема практически уничтожалась (например, в Испании). В настоящее время авторитарная эволюция гибридных режимов, как правило, связана со сползанием (дрейфом) гибридных систем в паттерн закрытых автократий⁷, сохраняющих хорошо институциализированный электоральный контекст.

Россия здесь является показательным кейсом. И мы попытаемся увидеть на примере изменений в российской электоральной политике, какими чертами обладает закрытый (гегемонистский) паттерн несоревновательных выборов.

Выборы 2026 и эволюция российской электоральной сферы#

Этот текст пишется по горячим следам парламентских выборов 2026 года, которые завершают очередной электоральный цикл в истории постсоветской политики. Формально он был открыт президентскими выборами 2024 года. Но, в определенном смысле, его ход следует отсчитывать от конституционного референдума 2020 года, недвусмысленно продемонстрировавшего сдвиг в пределы гегемонистского режимного паттерна и показавшего черты нового политического стиля в авторитарном управлении электоральной сферой. Существо этой модели определяется соотношением двух фундаментальных аспектов российской гегемонистской автократии: устранением всякой общественно-политической соревновательности, с одной стороны, и сравнительно высоким уровнем институциализации российского авторитаризма, с другой. Это означает, что те авторитарные практики, которые в условиях гибридного режима составляли контур контроля за пространством соревновательности, заменяются практиками, которые должны изолировать автократа от всякой возможности возобновить социальные и политические пространства такого рода. Разумеется, в контексте этих новых задач пространства электоральной соревновательности составляют предмет особой заботы политического руководства.

Стратегия замены или корректировки практик авторитарного контроля затрагивает все стадии избирательного процесса. Прежде всего, процесс выдвижения кандидатов становится почти полностью изолированным от допускаемых ранее пространств автономного участия. Здесь очень показательно все то, что происходило вокруг партии «Яблоко». Можно предположить, что унаследованное от «гибридного» периода стремление использовать выборы для создания иллюзии соревновательности и поддержания определенного уровня легитимности существующего порядка подтолкнуло политических стратегов из Администрации президента РФ к экспериментам с возможностью допуска списка партии к выборам. Однако это открыло окно в то самое пространство соревновательности, которое в новой режимной конструкции уже не может быть терпимо. Поэтому как на федеральном, так и на местном уровнях и списки «Яблока» (за одним исключением — в Новгородской области), и значительная часть кандидатов в мажоритарных округах были отстранены от участия в выборах. Та же логика изоляции от пространств автономного участия стала причиной отстранения некоторых популярных политических активистов, выдвинутых КПРФ. При этом особенностью кампании 2026 года стало активное использование судов в механизме контроля над процессом выдвижения кандидатов.

В рамках стратегии авторитарного контроля над выборами сохраняется интерес к поддержанию определенного уровня имитационного партийного (политического) плюрализма. Еще для участия в парламентских выборах 2021 года была создана партия-спойлер «Новые люди», которая заняла заметное место в скорректированной с учетом изменившихся условий стратегии манипулирования поведением избирателей. Судя по всему, было принято особое политическое решение, в результате которого партии «Справедливая Россия» было сохранено представительство в Государственной Думе, что, как можно полагать, подтверждает заинтересованность в удержании институциализации этого компонента электорального контроля на определенном уровне. Однако очевидно и то, что тонус организационной активности в этой сфере существенно снижен по сравнению с периодом, который последовал за волной протестов 2011–2012 годов. Та модель политического плюрализма уже носила искусственный характер и создавалась в рамках особых стратегий «гибридного» контроля⁸. В новом электоральном паттерне ее функции пересматриваются и институциональный статус понижается. Свидетельством этого стали показатели представительства «Единой России» во вновь избранной Думе, которые демонстрируют очевидную маргинализацию «системной оппозиции».

По-прежнему и в ходе кампании 2026 года, и в рамках всего электорального цикла активно велась работа по изменению законодательства, затронувшая всю электоральную экосистему. Изменению подверглось партийное законодательство, законодательство, регулирующее гражданский активизм, и собственно электоральное законодательство. Характер законодательных манипуляций свидетельствует о стремлении поддерживать уровень институциализации электоральной сферы на сравнительно высоком уровне, одновременно существенно ограничивая возможности спонтанной общественной активности.

Мы уже говорили о трансформации партийной системы, которая приспосабливает ее к нуждам гегемонистского режима. То же самое происходит и в сфере гражданского общества, значительные сегменты которого прямо связаны с электоральной сферой. Важнейшей частью законодательных манипуляций, подготавливающих события этого цикла, были меры, направленные на создание такого положения дел, в котором практически уничтожены условия для реализации практик общественного контроля за процедурой голосования.

Как отмечают независимые наблюдатели, важной и очень заметной особенностью выборов 2026 года стал существенно возросший уровень электорального насилия⁹. На фоне растущего уровня репрессий по отношению к политическим активистам и гражданскому обществу в целом электоральная сфера стала объектом прямого репрессивного воздействия. Массовому запугиванию подвергались участники движения электоральных наблюдателей. Многие из них в связи с этим вынуждены были отказаться от участия в наблюдении. Запугиванию и полицейскому преследованию подвергались оппозиционные кандидаты («Яблоко») и активисты, принимавшие участие в агитационных кампаниях. Независимые наблюдатели, из числа тех, кто все-таки смог принять участие в наблюдении, рутинным образом становились объектом агрессивного поведения со стороны членов избирательных комиссий, а в ряде случаев — и жертвами прямого и циничного насилия. Жертвами полицейского и судебного произвола становятся даже независимые электоральные аналитики (дело А. Кынева, например).

Принуждение к голосованию, по-видимому, остается на прежнем уровне или несколько усиливается. Прежде всего эта практика затрагивает особо зависимые от административного контроля и лояльные группы избирателей. Можно предположить, что управляемое голосование для этих групп приобретает характер рутинного дисциплинирования.

Вообще, для нетоталитарных автократий прямое управление электоральным поведением представляет определенную проблему. Отсутствие идеологической основы режимов такого типа устраняет потребность (и возможность) использовать выборы как канал индоктринации и как пространство политических ритуалов, помещающее их участников в область образов утопического будущего (или прошлого). Участие в голосовании не должно выглядеть как побуждение к общественно-политической активности или коммуникации с любым из участников избирательного процесса. Оно должно быть рутинным актом морального подчинения и изъявления лояльности, подкрепляемым вовлеченностью в структуры социального патронажа. Поэтому избирательные кампании проводят в возможно более короткие сроки, сводя их информационно-пропагандистское освещение к минимуму. Именно этот стиль прямого управления электоральным поведением мы наблюдали в ходе завершившегося цикла.

Под влиянием событий конституционного референдума 2020 года высказывалось мнение, что в российских выборах участие в голосовании приобретает характер аккламации, сближая их с плебисцитарным паттерном, о котором мы говорили ранее. Едва ли это справедливо. Разумеется, управление голосованием предполагает принятие подконтрольным избирателем установки на некритическое изъявление лояльности и моральное подчинение авторитарной власти. Но тот уровень квазирелигиозной эмоциональности и связь с более или менее развитой символикой воображаемой реальности, неотделимые от феномена аккламации, не имеют глубоких оснований в задачах и инструментах политического контроля, который действует в гегемонистских системах. Некоторые черты аккламации, действительно, можно было обнаружить в референдуме 2020 года. Помимо этого экстраординарного электорального события, мы можем говорить о несколько более интенсивном характере мобилизации (и даже, если угодно, некотором подобии аккламации) на президентских выборах, где дисциплинирование связано с персонификацией авторитета. Но в целом, как мы полагаем, выборы 2026 года показывают, что социальный контекст управляемого голосования определяется не столько феноменом аккламации, сколько практиками рутинизированного дисциплинирования и патронажа.

Выборы 2026 года (как и другие события этого цикла) продемонстрировали, что гегемонистские системы не претендуют на глубокий контроль над умами и эмоциями избирателей. Основной инструмент, который позволяет обеспечивать нужные результаты выборов, — это фальсификации. Как показывают данные, полученные с использованием статистических методов обнаружения цифровых следов электорального обмана, на этих выборах уровень фальсификаций приближается к тотальной фабрикации результатов голосования¹⁰. Такое положение дел характерно для всех событий этого цикла и, как мы полагаем, может рассматриваться как один из индикаторов, обозначающих переход от гибридного паттерна к гегемонистскому.

Фальсификаторы в ходе этого электорального цикла чувствуют себя совершенно комфортно. Изменение процедуры голосования, которое теперь проходит в течение трех дней, и фактическое устранение независимого наблюдения дают простор для бесконтрольного применения всех инструментов электорального мошенничества. Дистанционное электронное голосование (ДЭГ), введенное в этом цикле в широкое употребление, стало инструментом, позволяющим снизить издержки по фальсификации выборов в регионах, где организаторы фальсификаций могли ожидать более высокий уровень общественного сопротивления. Прежде всего в Москве. На этих выборах ДЭГ было настроено таким образом, что исключало всякую возможность проверки, и, в сущности, стало инструментом, который позволяет выравнивать российскую электоральную географию, приближая показатели менее лояльных регионов к уровню регионов с более высоким уровнем электорального контроля.

Подводя итог, мы полагаем, что у нас есть все основания говорить о формировании нового паттерна российской электоральной политики. В электоральной сфере сохраняются все формальные институциональные элементы квазидемократической экосистемы, но теперь они, в отличие от гибридных контекстов, уже никак не связаны со сколько-нибудь автономной общественной или политической активностью. Стратегии манипулирования приобретают более репрессивный и открыто фальсификационный характер, затрагивая все компоненты электорального процесса и устраняя из электоральной сферы любые проявления общественно-политической соревновательности.

Таблица 2. Закрытый (гегемонистский) паттерн.

*** Фактор имеет ключевое значение; ** Фактор имеет существенное значение; * Фактор имеет второстепенное или несущественное значение

Заключение#

На протяжении последних лет мы наблюдали переход российского авторитаризма от паттерна гибридного режима к паттерну закрытой или гегемонистской автократии. Эта трансформация вызвала много болезненных и драматичных перемен в положении российского общества. На наиболее глубоком институциональном уровне она связана с уничтожением пространств ограниченной соревновательности и изменением стратегий авторитарного контроля в области электоральной политики.

В современном мире электоральные процедуры и связанные с ними институты, которые обеспечивают массовое политическое участие и представительство, являются наиболее фундаментальным основанием политической легитимности. Этот принцип, как показывает исторический опыт, действует почти во всех современных общественных контекстах. Вместе с тем тот же самый исторический опыт с не меньшей убедительностью предлагает и другой вывод — о том, что механизм демократических выборов и связанная с ним институциональная экосистема участия и представительства могут быть легко подвергнуты манипулированию и приспособлены к нуждам авторитарных руководителей. Это порождает феномен несоревновательных выборов. В зависимости от природы недемократических режимов и особенностей исторического контекста несоревновательная электоральная политика оформляется в определенный паттерн. В XX веке тоталитарные диктатуры породили модели плебисцитарных выборов и тоталитарных коммунистических выборов. Уже в конце этого столетия и начале нового XXI века в структуре автократий нового поколения — гибридных режимов — сложился паттерн авторитарных выборов. И вот сейчас мы наблюдаем, как этот паттерн в ходе дальнейшей авторитарной трансформации таких режимов перерождается в паттерн закрытой/гегемонистской электоральной политики.

Анализ завершившихся выборов позволяет, как мы полагаем, предложить аналитическую рамку для исследования электоральной политики в структуре высокоинституциализированных закрытых автократий, являющихся результатом авторитарной эволюции гибридных режимов. Эта попытка носит сугубо предварительный характер. Ее следует рассматривать как первый шаг, который авторы делают в направлении исследовательской программы, имеющей большое научное и практическое значение. Здесь мы ставили задачу определить существо стратегии авторитарного электорального контроля гегемонистского (закрытого) типа. Мы видим его в напряжении между формальным политическим потенциалом институтов, составляющих квазидемократическую электоральную экосистему, которую в современных условиях сохраняют закрытые режимы, и логикой гегемонистского контроля, требующего изолировать автократа от всех общественных пространств и практик спонтанного политического активизма и соревновательности. Развитие этих положений, поиски способов их эмпирического обоснования и проверки мы рассматриваем как предмет дальнейшей работы.

Литература:#

Выборы в Госдуму-2026 — самые грязные парламентские выборы эпохи Путина. «Медуза» доказывает и показывает это на графиках*. Meduza*, 24.09.2026. URL: https://meduza.io/feature/2026/09/24/vybory-v-gosdumu-2026-samye-gryaznye-parlamentskie-vybory-epohi-putina.

Выборы: Трудности, говорите? 2026. URL: https://atlas.vyborov.org/articles/120/vybory-trudnosti-govorite.

Соколова А., Жижин П. 2026. Настоящий результат «ЕР», дорисовки за «оппозицию» и скоростные «султанаты». Новая газета Европа, 24.09.2026.

Carothers Th.  The End of the Transition Paradigm.   2002. Journal of Democracy. 13:1.  

Diamond L. 2002. Thinking about Hybrid Regimes. Journal of Democracy, 13:2.

Democracy Report 2026. V-Dem Institute. URL: https://www.v-dem.net/documents/75/V-Dem_Institute_Democracy_Report_2026_lowres.pdf.

Gandhi J., Przeworski A. 2007. Authoritarian Institutions and the Survival of Autocrats.  Comparative Political Studies, 40:11. 

Gandhi J. Political Institutions under Dictatorship. Cambridge University Press, 2008.

Gandhi J., Lust-Okar E. 2009. Elections under authoritarianism. Annual Review of Political Science, 12:1.

Levitsky S., Way L. 2002. The Rise of Competitive Authoritarianism. Journal of Democracy, 13:2. 

Remington Th, Reuter O. J. 2009. Dominant Party Regimes and the Commitment Problem: The Case of United Russia*. Comparative Political Studies*. 42:4.

Schedler A.  2002. The Menu of Manipulation. Journal of Democracy, 13:2.

Jessen R., Richter H. (eds.). 2012. Voting for Hitler and Stalin. Campus Verlag.

Way Lucan. 2016. Pluralism by Default: Weak Autocrats and the Rise of Competitive Politics. Johns Hopkins University Press.

White D.  2011. Dominant Party Systems: A Framework for Conceptualizing Opposition Strategies in Russia.  Democratization, 18:3.  

DOI: 10.55167/f541cff1829f