Rus’, Russia и Ruthenia: язык, перевод и ретроспективная проекция#

Алеся Маньковская, PhD Candidate, UCL School of Slavonic and East European Studies (SSEES), LAHP Scholar, Associate Fellow of the Higher Education Academy (AFHEA), and Member of the Royal Historical Society (RHS)

Знаменитый роман-антиутопия Джорджа Оруэлла «1984» был запрещён для открытой публикации и распространения в СССР, но с приходом перестройки запреты пали, и перевод Виктора Голышева вышел в журнале «Новый мир» в 1989 году¹. Роман был буквально разобран на цитаты, и одна из самых известных цитат звучала так: «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым»². В английском оригинале данная фраза была сформулирована несколько иначе. Речь шла именно о контроле, а не об управлении: «Who controls the past controls the future: who controls the present controls the past». Дословно: «Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое»³. Именно такую форму, с глаголом «контролировать», выбрали и переводчики романа на русский язык в XXI веке⁴. Словари дают для ‘control’ значения и «контролировать», и «управлять», и «сдерживать» (эмоции, толпу), и «регулировать» (процесс), и «подчинять себе» — то есть диапазон значений колеблется от нейтрального администрирования до открытого подавления. Как мы видим, английский глагол ‘control’ допускает различные способы передачи на русский язык, и «управлять» является вполне возможным переводческим выбором. Однако именно выбор между «управлять» и «контролировать» показывает, насколько перевод способен менять смысловой акцент и, следовательно, ассоциации читателя. «Управлять прошлым» и «контролировать прошлое» — не вполне одно и то же. Первое выражение скорее вызывает представление об активном руководстве или распоряжении чем-либо, тогда как второе позволяет услышать также значение власти над тем, что сохраняется, допускается, исключается, становится доступным или, наоборот, исчезает из поля зрения. И это различие не так незначительно, как может показаться. Прошлое недоступно нам непосредственно: мы обращаемся к нему через сохранившиеся документы, тексты, свидетельства и позднейшие способы их описания. А значит, важен не только сам источник, но и язык, которым он был написан, слова, которыми его категории впоследствии были обозначены, и, наконец, перевод, через который эти категории становятся понятны современному читателю.

Перевод в таком случае оказывается не просто технической заменой одного слова другим. Даже совершенно обоснованный переводческий выбор способен незаметно изменить систему ассоциаций: приблизить историческое понятие к современной политической, территориальной или национальной категории, которой в исходном контексте могло не существовать. Особенно серьёзной эта проблема становится тогда, когда сходные по звучанию слова в разных эпохах обозначали разные исторические реальности. Поскольку данная статья посвящена проблемам перевода и интерпретации как с английского языка, так и на английский, мне представляется важным подчеркнуть вслед за британским историком Э. Х. Карром, что историк неизбежно воспринимает прошлое через настоящее: он принадлежит своей эпохе, а сами слова, которыми он пользуется, несут современные коннотации. Даже попытка сохранить исторические термины не устраняет эту проблему полностью, поскольку выбор слов уже сам по себе становится частью интерпретации. Карр доводит эту мысль почти до парадокса, предлагая понимать историю как «a hard core of interpretation surrounded by a pulp of disputable facts» (твёрдое ядро интерпретации, окружённое мякотью спорных фактов)⁵.

Именно с вопросом интерпретации мы сталкиваемся при работе с терминологией, связанной с Rus’, Russia, Ruthenia, Muscovy, Russian и Ruthenian. Механизм, который здесь работает, в историографии может быть описан как презентизм или ретроспективная телеология: позднейшие категории проецируются назад, на период, когда они либо ещё не существовали, либо имели иное содержание. В результате современное слово создаёт иллюзию исторической непрерывности. В политическом нарративе такой анахронизм способен выполнять уже не просто объяснительную, но и легитимирующую функцию: позднейшая категория начинает казаться естественной и существовавшей «всегда».

В современной западной академической литературе для обозначения языка письменной культуры восточнославянских земель Великого княжества Литовского (ВКЛ) и Речи Посполитой широко используется термин Ruthenian. В зависимости от исследовательской традиции речь при этом может идти о том, что в беларуской историографии определяется как старобеларуский язык⁶, а в украинской — как староукраинский. Таким образом, один английский термин фактически охватывает языковые разновидности, которые сегодня рассматриваются в рамках двух различных национальных языковых историй.

Дополнительную сложность создаёт перевод самого слова Ruthenian. На русский язык его нередко переводят как «русинский». Однако русинский язык существует и сегодня как отдельный восточнославянский язык, поэтому такое употребление способно создать впечатление, будто исторический Ruthenian Великого княжества Литовского и современный русинский язык представляют собой одну и ту же языковую категорию или находятся в прямой и однозначной преемственности. Истоки этой терминологической проблемы связаны с латинской традицией обозначения Rus’. Фактически здесь мы сталкиваемся с методологической проблемой: в английском языке Ruthenian позволяет разграничивать исторические понятия, не отождествляя их с Russian, однако при переводе на русский язык соотношение Русь/Россия/Рутения скорее создаёт дополнительную путаницу относительно того, о чём именно идёт речь. В результате сама русскоязычная передача исторического термина может незаметно навязывать интерпретацию, которой в английском оригинале нет. Поэтому далее ключевые исторические термины сохраняются в латинском или латинизированном написании, а их русская транслитерация или перевод приводятся в скобках. Все переводы, приведённые в настоящей статье, включая переводы с латинского языка, выполнены авторкой статьи, если не указано иное⁷.

В книге «The Polish-Lithuanian Commonwealth, 1733–1795: Light and Flame» профессор Ричард Баттервик объясняет происхождение и употребление этих названий. Его пояснение одновременно проясняет ситуацию и показывает, насколько сложной она становится при переводе на русский язык. Баттервик пишет:

Стандартным латинским соответствием названия Rus’ (Русь) было Russia (Руссия). В византийском греческом употреблялась форма Rhossia (Россиа), что, в свою очередь, способствовало использованию в Московии формы Rossiia (Россия) наряду с Rus’ (Русь). В 1721 году Пётр I провозгласил Rossiiskaia Imperiia (Российскую империю). Однако в средневековой западнохристианской традиции для обозначения Rus’ (Русь) употреблялся и другой латинский термин — Ruthenia (Рутения). Иногда Ruthenia (Рутения) использовалась для передачи Rus’ (Русь) и в документах, создававшихся в Речи Посполитой, хотя форма Russia (Руссия) оставалась более распространённой.

Возможность путаницы здесь огромна. Начиная с этого места и далее в книге термин Muscovy (Московия) обозначает царство до 1721 года, Russia (Руссия) — империю после 1721 года, а Ruthenia (Рутения) — земли Rus’ (Руси), которые оставались в составе Польши-Литвы на протяжении большей части XVIII века. Аналогичным образом Russian относится к великорусскому языку, тогда как Ruthenian означает ruskii (руски), на котором говорили в Речи Посполитой. Варианты последнего впоследствии развились в современные беларуский и украинский языки. Канцелярский Ruthenian использовался в юридических документах на литовских землях и землях Ruthenian до 1697 года. Он содержал элементы старославянского, латинского и польского языков. Именно на этом языке были составлены три Литовских статута, или свода законов, 1529, 1566 и 1588 годов; последний из них оставался в силе до 1840 года. Третий Статут пришлось переводить на великорусский язык⁸.

Но на каком языке был написан сам Статут? Несмотря на то что сохранились его печатные издания и, более того, он продолжал действовать вплоть до XIX века, однозначного ответа на этот, казалось бы, простой вопрос нет. После разделов Речи Посполитой российская власть не отменила автоматически право, действовавшее на присоединённых территориях⁹. В западных губерниях продолжали применять местные правовые нормы, и Третий Литовский статут 1588 года сохранял юридическую силу. В Могилёвской и Витебской губерниях его действие было отменено в 1831 году, а в остальных западных губерниях — в 1840 году¹⁰.

В 1811 году в Петербурге было опубликовано польско-русское издание Статута¹¹.

Степан Руссов, назначенный в 1806 году волынским губернским прокурором, проявлял значительный интерес к истории присоединённых к Российской империи земель и разыскивал сохранявшиеся там старые акты и книги. В своих «Волынских записках» он писал, что «таковых Русских актов находится великое множество во всех тех городах, кои до присоединения сего края, были Судовыми», называя Житомир, Овруч, Луцк, Владимир и Кременец и относя начало этих актов к XV столетию. По утверждению самого Руссова, эти акты охватывают период с XV по XVIII век. Далее Руссов отмечал, что спустя несколько лет после «присоединения сего края язык Русской совсем был выведен из употребления», и сообщал о своих попытках найти старые печатные книги «на Российском языке». Среди них он называл два издания: Новый Завет, напечатанный в Остроге в 1581 году, и Литовский статут 1588 года. Последний, по его словам, он «нашел в частных руках»¹².

Уже сама терминология Руссова показательна. В пределах нескольких страниц он употребляет определения «Русские акты», «язык Русской», «Русские буквы» и одновременно говорит о книгах, «на Российском языке печатанных». Таким образом, формы «русский» и «российский» ещё не функционируют у него как совершенно однозначные и строго разграниченные современные категории. Именно на это обращает внимание К. В. Трояновский: «Руссов в своих „Записках“ называет язык старопечатного статута „русским“ или „российским“ <…>». Он предполагает, что существенную роль для Руссова могли играть кириллический алфавит и внешний облик шрифта и что подобное словоупотребление могло быть связано с особенностями языкового сознания начала XIX века¹³. В 1808 году Руссов направил своё сочинение о Волыни вместе с приобретённым им экземпляром старопечатного Литовского статута 1588 года Петру Васильевичу Лопухину. Таким образом, обнаруженный Руссовым экземпляр оказался в распоряжении министра юстиции и руководителя Комиссии составления законов (1803–1810), под чьим кураторством велась дальнейшая работа со Статутом.

Как отмечает Трояновский, Лопухин принимает использованное Руссовым обозначение, и в последующей официальной переписке язык Статута 1588 года уже именуется «российским». Именно под кураторством Лопухина осуществлялся проект подготовки нового двуязычного издания Литовского статута, поэтому употребляемая им терминология представляет для нас особый интерес: речь идёт уже не о частном словоупотреблении антиквара или историка, а о языке, входившем в официальную юридико-административную практику Российской империи. Здесь происходит не столько простое переименование, сколько закрепление одной из двух форм, употреблявшихся Руссовым: из вариантов «русский» и «российский» административный язык выбирает именно «российский». В контексте недавно присоединённых территорий и деятельности государственных учреждений Российской империи такое терминологическое закрепление уже трудно считать политически нейтральным. Независимо от того, было ли оно результатом сознательной политики, обозначение «российский» неизбежно приобретало имперскую нагрузку: язык правового памятника Великого княжества Литовского начинал определяться через название государства, в состав которого территории бывшего ВКЛ вошли лишь в результате разделов Речи Посполитой.

В 1808 году чиновники Сената специально сопоставляли находившиеся в их распоряжении версии Статута. В рапорте от 18 марта 1808 года говорится:

Статут печатанный в Вильне в 1586 году по древнему слогу есть непонятен, и во всяком почти слове с Малороссийским несходственный<…>¹⁴

В том же рапорте говорится: «Малороссийский переведенный в 1738 году так же есть непонятен и во многих пунктах заключает в себе противный смысл настоящему Статутовому Праву». Под «настоящим Статутовым Правом», как поясняет Трояновский¹⁵, чиновники в тот момент понимали нормы польскоязычного Статута. Важно также правильно понимать слова «с Малороссийским несходственный». Речь здесь не идёт о сравнении старобеларуского и староукраинского языков в современном лингвистическом смысле. «Малороссийским» в данном контексте называется конкретная версия Статута, связанная с юридической практикой Гетманщины. В 1738 году комиссия по кодификации малороссийского права завершила перевод Статута с польского на «великороссийский» язык; этот текст, применявшийся судами Гетманщины, был известен как «Малороссийский статут». Следовательно, рапорт 1808 года сопоставляет два конкретных текста, а не формулирует классификацию восточнославянских языков¹⁶. Однако всё это возвращает нас к вопросу о том, каким современным термином следует обозначать язык самого Статута. В беларуской филологической традиции Статут 1588 года рассматривается непосредственно в истории старобеларуского языка. Например, в учебном пособии Беларуского государственного университета М. И. Свистуновой и Г. К. Цивановой сказано, что Статут 1588 года «адыграў нармалізуючую ролю ў гісторыі старабеларускай мовы» (сыграл нормализующую роль в истории старобеларуского языка); далее его текст используется для выявления собственно беларуских фонетических особенностей¹⁷.

Такая квалификация существует и за пределами беларуской историографии. «Большая российская энциклопедия» сопровождает изображение Первого Литовского статута подписью: «Начало Первого Литовского статута на старобелорусском языке»¹⁸.

В то же время в современной англоязычной славистике для письменного языка Великого княжества Литовского широко применяется более обобщающий термин Ruthenian. Возникает поэтому вопрос: насколько корректно использовать единое понятие Ruthenian применительно к языку Статута, если различные филологические традиции по-разному определяют его место в истории беларуского и украинского языков?

Именно этот вопрос подробно рассматривает лингвист Андрей Даниленко в статье «A Missing Chain? On the Sociolinguistics of the Grand Duchy of Lithuania». Его позиция особенно интересна своей внутренней сложностью. С одной стороны, Даниленко пишет, что канцелярский Ruthenian и prostaja mova «can hardly be called (Old) Belarusian» и считает, что обозначение Ruthenian как беларуского или украинского вносит в описание прошлого современные этнические категории и может возникать под воздействием внелингвистических факторов¹⁹. Далее в той же статье Даниленко прямо признаёт²⁰, что письменный стандарт, условно называемый Ruthenian, до конца XVI века был «Belarusian at its core». Следуя Юрию Шевелёву (1908–2002), украинско-американскому лингвисту и слависту, известному своими исследованиями исторического развития украинского, беларуского и русского языков, он пишет, что этот единый письменный язык сформировался в Северной Беларуси. При этом украинские пользователи этого стандарта могли вводить в него украинские особенности. Именно поэтому Даниленко предлагает говорить не о старобеларуском или староукраинском языке, а о едином «Ruthenian» как светском письменном стандарте, которым пользовались и беларусы, и украинцы: «One should speak, instead, of Ruthenian as used by Belarusians and Ukrainians». Таким образом, он приходит к заключению, что применение современных обозначений «Belarusian» и «Ukrainian» avant la lettre способно искажать социолингвистическую картину Великого княжества Литовского.

И здесь возникает особенно интересная методологическая коллизия. Даниленко признаёт беларуский фундамент письменного стандарта и его формирование в Северной Беларуси, но одновременно считает определение этого языка как «старобеларуского» ретроспективной национальной категоризацией. Иными словами, спор идёт уже не только о языковых признаках самого исторического текста, но и о том, какое современное название исследователь считает допустимым для их описания. Сам выбор между «руська мова», «Ruthenian» и «старобеларуский» становится актом интерпретации.

Трудно не вспомнить советского историка Михаила Покровского. Его знаменитая формула обычно приводится как «История — это политика, опрокинутая в прошлое», хотя исходное высказывание было значительно конкретнее: говоря о дореволюционной «буржуазно-дворянской» историографии, он писал, что «история, писавшаяся этими господами, ничего иного, кроме политики, опрокинутой в прошлое, не представляет»²¹.

Похожую терминологическую проблему можно проследить и в российской историографии имперского периода. Если в случае Руссова и Лопухина мы видели, как определения «русский» и «российский» закреплялись в описании и административном обращении с историческими источниками, то к концу XIX века сходный механизм обнаруживается уже в языке профессиональной историографии. К примеру, само название работы Матвея Любавского «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания Первого Литовского Статута», вышедшей в 1892 году, содержит показательный историографический термин²². С одной стороны, Любавский последовательно говорит о Западной Руси и различает её историческое наследие и Московское государство. С другой стороны, в названии работы существительное «Русь» превращается в прилагательное «Русское». Такое грамматическое преобразование далеко не нейтрально: сочетание «Литовско-Русское государство» легко создаёт представление о существовании более широкого «русского» политического и культурного пространства, частью которого оказывается Великое княжество Литовское, а следовательно, и о некой единой исторической общности, предшествовавшей позднейшей России.

Именно здесь возникает непосредственная перекличка с замечанием Покровского. Историк может сохранять фактическое различие между Западной Русью и Московским государством и одновременно пользоваться терминологией, которая включает первое в более широкую «русскую» историческую категорию. В этом смысле перед нами как раз пример того, каким образом политические и культурные представления эпохи самого историка могут быть «опрокинуты в прошлое» — и, возвращаясь к Оруэллу, каким образом контроль над настоящим позволяет «контролировать прошлое».

В Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой встречаются названия руска/руська мова, рускій/руський язык, а также формы с определением просты/простая. Именно подобные обозначения использовали Франциск Скорина, Симон Будный, Василь Тяпинский и Лаврентий Зизаний; терминология с корнем рус- присутствует и в Статутах Великого княжества Литовского 1566 и 1588 годов.

Но наличие корня рус- ещё не означает автоматической связи ни с Московским государством, ни с современным русским языком. Этот корень принадлежал значительно более широкой и более ранней системе наименований, связанной с Rus’ и существовавшей задолго до первого летописного упоминания Москвы.

Дебаты о том, как современный исследователь должен называть язык и культурную принадлежность источников Великого княжества Литовского, выводят нас к более широкому вопросу об исторической идентичности. Беларуский историк Алег Дзярнович обращает внимание на то, что категории «Литва» и «Русь» в истории Великого княжества Литовского не были взаимоисключающими и не совпадали с современными национальными обозначениями. Именно поэтому особенно показателен пример Франциска Скорины, чьи собственные обозначения себя и своего происхождения меняются в зависимости от контекста; более того, этот контекст не является современной интерпретацией, а зафиксирован в исторических документах.

Дзярнович, обращаясь непосредственно к сохранившимся документам, показывает, насколько различными могли быть обозначения одного и того же человека в зависимости от контекста. В 1504 году в метрике Краковского университета Франциск Скорина был записан как «Franciscus Luce de Ploczko», то есть Франциск, сын Луки из Полоцка; как отмечает Дзярнович, в университетской метрике студенты обозначались по городу, из которого приехали. Однако уже в актовой записи Краковского университета от 14 декабря 1506 года о присвоении степени бакалавра artes liberales он назван «Fran[ciscus] de Poloczko Litphanus», причём Litphanus Дзярнович передаёт как «литвин». В актовых записях Падуанского университета от 5, 6 и 9 ноября 1512 года и протоколе Падуанской епископальной курии от 9 ноября того же года появляются определения «Franc[iscu]s q[uon]d[am] d[omi]ni Luce Scorina de Poloczko, Ruthenus» и «d[omini] magistri Franc[isci], Rutheni»; Ruthenus Дзярнович переводит как «русин». Наконец, в грамоте короля Фердинанда I от 29 января 1552 года, выданной сыну Франциска Скорины Симеону, Франциск назван «doktor Frantissek Rus Skoryn s Poloczko»²³. Таким образом, исторические документы не дают нам одного неизменного современного национального определения: в разных обстоятельствах появляются de Poloczko, Litphanus, Ruthenus и Rus, причём уже перевод этих исторических обозначений как «литвин» или «русин» представляет собой отдельный исследовательский выбор. Показательно поэтому и заключение самого Дзярновича:

«В письменных источниках конца XV в. и особенно в XVI в. понятие „Русь“ очень часто используют в региональном контексте. И применительно к понятию „Русь“, и применительно к понятию „Литва“ существовал широкий спектр их прочтений. „Русь“ могла выступать и как надрегиональное понятие, и как региональное (хороним), и как конфессионим. „Литва“ — как политоним, региональное название и полисемантический этноним сложного и непостоянного состава. Степень наполнения термина „Русь“ этническим содержанием остается дискуссионной»²⁴.

Последнее замечание особенно существенно для терминологической проблемы: если само понятие «Русь» в исторических источниках могло иметь несколько различных значений, а степень его этнического содержания остаётся дискуссионной, его ретроспективная замена одной современной национальной категорией неизбежно сужает спектр значений, присутствовавших в историческом употреблении.

Franciscus de Poloczko → Litphanus → Ruthenus → doktor Rus

Эти определения не обязательно противоречат друг другу. Скорее, они показывают существование различных уровней идентификации, которые могли быть территориальными, политическими, культурными, конфессиональными или социально-географическими и актуализироваться по-разному в зависимости от контекста документа.

Именно поэтому механический перевод Ruthenus современным словом «русин», а Ruthenian — «русинский» оказывается методологически проблематичным. Такой перевод способен придать источнику гораздо более определённую современную этнолингвистическую характеристику, чем та, которая содержалась в исходном латинском обозначении.

Проблема возникает не только при переводе отдельных исторических терминов, но и в современной англоязычной академической терминологии. Показателен пример работы Татьяны Джексон «Hólmgarðr (Novgorod) and Kænugarðr (Kiev)». Она начинается с утверждения: «Old Norse sources have preserved the names of twelve towns that were considered by medieval authors, as well as by their modern editors, to have been Old Russian towns». Среди первых восьми, которые автор считает надёжно идентифицированными, названы Новгород, Ладога, Киев, Суздаль, Полоцк, Смоленск, Муром и Ростов²⁵. Далее Джексон отмечает, что семь из них входят в число десяти городов, упомянутых в Russian Primary Chronicle («Повести временных лет») в летописных статьях IX века. Само это обозначение также показательно: в принятом русском названии источника определение «русский» отсутствует, тогда как в английской академической терминологии появляется прилагательное Russian. Тот же механизм действует и в сочетании Old Russian towns. Поскольку Russian в современном английском непосредственно связано с Russia, такое определение способно восприниматься уже не как «города древней Руси», а как «древние российские города». Таким образом, в обоих случаях историческое понятие Rus’ при переводе фактически преобразуется в указывающее на принадлежность прилагательное Russian, что создаёт иную семантическую перспективу. Особенно заметной эта проблема становится применительно к Киеву и Полоцку — политическим и культурным центрам, существовавшим задолго до возникновения Московского царства. Это не означает, что Джексон сознательно отождествляет средневековую Rus’ с позднейшей Россией: речь идёт прежде всего об устоявшейся англоязычной научной терминологии. Однако именно устойчивость этой терминологии и представляет методологическую проблему. Различие между Rus’ и Russia исчезает уже на уровне языка описания, а историческая связь между ними начинает восприниматься как историческое тождество. Более прозрачными в данном случае были бы определения towns of medieval Rus’ или towns of ancient Rus’, сохраняющие различие между исторической Rus’ и позднейшей Russia.

Проблема, однако, не ограничивается переводом латинских и английских терминов. Чтобы понять, что именно скрывается за словами Rus’, Ruthenia и Ruthenian, необходимо обратиться к тому, как формировалась письменная и политическая традиция самих восточнославянских земель.

Историки и археологи имеют основания предполагать, что уже на исходе X века, при князе Изяславе Владимировиче (989–1001), в Полоцке создавались собственные актовые материалы. О существовании документов свидетельствует двусторонняя вислая печать с именем Изяслава, а также надпись на Рогволодовом камне 1171 года²⁶. Одновременно на территории современной Беларуси существовали и другие центры письменной культуры, на что указывает, например, Туровское Евангелие XI века²⁷. Эти памятники подтверждают развитие государственности, христианской книжной культуры и письменности на территории современной Беларуси задолго до появления Москвы как значимого политического центра. Полоцк при этом следует рассматривать не как простую периферию Киева, а как самостоятельный политический центр, находившийся в сложной системе отношений с Киевом, Новгородом и скандинавским миром. Такой контекст важен не для того, чтобы выстроить новую телеологическую национальную схему от X века к современной Беларуси, а для того, чтобы отказаться от другой телеологии — представления, будто вся ранняя восточнославянская письменная и политическая традиция имела единый политический и культурный центр, а остальные земли представляли собой лишь его периферию.

Проблема определения языка, а вместе с ней и проблема последующей культурной и национальной атрибуции его носителей, не исчезает и в XVII веке. Напротив, она приобретает дополнительное значение по мере того, как Московское царство всё более настойчиво утверждает себя в качестве политического центра, претендующего на объединение земель, связанных с наследием Rus’. Уже в конце XV века в московской титулатуре закрепляется формула «всея Руси». Однако в XVII веке вопрос о том, что именно понимается под «Русью», «русским» и «руським», становится не только терминологическим, но и непосредственно политическим. При этом политическое притязание на наследие Rus’ не устраняло языковых, культурных и конфессиональных различий между населением разных земель, а, напротив, делало их всё более существенными.

Говоря о языке Московского царства XVII века, который в позднейшей историографии принято называть «русским», необходимо учитывать, что русского литературного языка в современном понимании ещё не существовало. В письменной культуре Московского царства сосуществовали различные языковые регистры, прежде всего церковнославянский и язык деловой письменности (канцелярский). В то же время на языке, который в современной англоязычной научной литературе обозначается как Ruthenian, печатались книги, создавались драматические произведения и осуществлялись переводы, но не в Московии, а в ВКЛ.

По свидетельству Юхана Габриэля Спарвенфельда²⁸, шведского языковеда и слависта, несколько лет жившего в Москве и специально изучавшего язык и письменную культуру Московского царства, в этот период различались «язык славенский чистый или ветхий» и «славено-российские-московские» слова, употреблявшиеся «по вседневному обычаю» при дворе московских царей. Это различение существенно именно потому, что не позволяет представлять языковую ситуацию Московского царства XVII века как существование единого и однозначно определяемого «русского языка»: сам современник различал церковнославянскую письменную норму и московскую языковую практику.

В XVII веке Московское царство всё активнее воспринимало интеллектуальные и образовательные импульсы, исходившие из земель Речи Посполитой. Образованные выходцы из этих земель занимали заметное место при московском дворе и играли значительную роль в его литературной, книжной и образовательной культуре. Одним из наиболее показательных примеров является Симеон Полоцкий, чья позднейшая атрибуция как «русского поэта» оказывается значительно менее однозначной, если рассматривать не только место его деятельности после 1664 года, но и его собственную языковую и образовательную биографию.

Уроженец Полоцка, входившего в состав Великого княжества Литовского, Симеон сформировался в иной политической, образовательной и языковой среде и приехал в Москву уже взрослым человеком. Московская разговорная речь не была для него родной, тогда как церковнославянский язык, ставший основным языком его московского литературного творчества, он сознательно изучал и осваивал как литературный язык Московского царства. Таким образом, ни язык его ранней письменной деятельности, ни язык его московских литературных произведений нельзя без дополнительных оговорок отождествлять с тем, что позднее стало называться русским литературным языком. Как отмечает Б. А. Успенский, «будучи в Юго-Западной Руси, он писал на „простой мове“; между тем, попав в Москву, он рассматривает церковнославянский язык как единственный литературный язык Московского государства и старается писать именно на этом языке»²⁹.

Само обозначение «Юго-Западная Русь» здесь заслуживает внимания. Полоцк, который в приведённой Успенским формуле оказывается частью «Юго-Западной Руси», в XIX веке, после включения бывших земель Великого княжества Литовского в состав Российской империи, оказался уже в пространстве, обозначавшемся как «Северо-Западный край»³⁰. При этом географическое положение Полоцка, разумеется, не изменилось. Изменилась точка отсчёта. Само превращение «юго-запада» в «северо-запад» показывает, что подобные определения являются не только географическими: они организуют пространство относительно определённого политического и историографического центра. Успенский использует широкую географическую категорию с компонентом «Русь», не называя конкретного политического и исторического контекста — Великого княжества Литовского. Однако применительно к языковой биографии Симеона подобное обобщение способно скрыть важное обстоятельство: до переезда в Москву он формировался в иной политической, образовательной и языковой среде.

Рассмотрим теперь, как эта сложная биография переносится в современный англоязычный академический дискурс. Памела Дэвидсон определяет Симеона как «Russia’s first professional court poet»³¹. Далее Дэвидсон пишет: «Его ранние стихи были написаны на его родном беларуском языке, а также на польском и латыни; писать стихи на „относительно нормативном церковнославянском“ он начал лишь в конце 1650-х годов» (His early verse was written in his native Belorussian as well as in Polish and Latin; he only began to write poems in a ‘relatively normative Church Slavonic’ in the late 1650s). Дэвидсон употребляет именно выражение native Belorussian — «родной беларуский», а не Ruthenian³². Так язык ранней поэзии Симеона получает у Дэвидсон непосредственную современную национально-языковую атрибуцию. Говоря о Симеоне как о поэте, в данном случае Дэвидсон употребляет именно Russia’s, а не Russian poet. Такая конструкция связывает Симеона прежде всего с придворной и литературной культурой государства, при дворе которого он работал, но сама по себе ничего не говорит о языке его произведений.

При этом возникает уже другая терминологическая проблема. Государство, при дворе которого Симеон служил во второй половине XVII века, в современной англоязычной историографии часто обозначается как Muscovy или Muscovite state. Ричард Баттервик, например, специально использует Muscovy для допетровского царства, сохраняя Russia для империи после 1721 года. Поэтому формула Russia’s first professional court poet уже сама по себе ретроспективно переносит название Russia на политическую реальность Московского государства XVII века.

В результате возникает любопытная терминологическая ситуация: английская формула позволяет избежать прямого определения Симеона как Russian poet, однако делает это посредством переноса на его эпоху названия Russia. Тем самым, хотя сама конструкция Russia’s first professional court poet формально не определяет ни национальную принадлежность Симеона, ни язык его произведений, она способна создавать именно такую ассоциативную связь: поэт, принадлежащий Russia, начинает восприниматься как «русский поэт», а его литературная деятельность — как осуществлявшаяся на «русском языке». Именно здесь особенно отчётливо проявляется проблема, рассматриваемая в данной статье: грамматически корректное и, на первый взгляд, нейтральное обозначение посредством перевода способно создавать исторические связи, которых само по себе не утверждает.

При этом в известных мне источниках XVII века применительно к самому Симеону Полоцкому не встречалось обозначение Ruthenus, которое в современной литературе нередко переводится как «русин». Поэтому позднейшую национальную атрибуцию Симеона важно сопоставить с терминологией его почти современника, непосредственно упоминавшего его произведения. Такое свидетельство сохранилось в Grammatica Russica Генриха Вильгельма Лудольфа, изданной в Оксфорде в 1696 году.

Уже на титульном листе Лудольф последовательно различает Russica и Slavonica: книга содержит основные положения Russicae linguae, но одновременно предлагает отдельное руководство ad Grammaticam Slavonicam³³.

В предисловии Лудольф определяет место Russica внутри славянского языкового пространства. Если на титульном листе он говорит о Russica lingua, то здесь относит Russica к dialecti славянского происхождения. Он не представляет Russica как самостоятельную языковую систему в современном национально-лингвистическом смысле, а помещает её внутри более широкого славянского языкового пространства. Распространение Russica он описывает на огромной территории — от Архангельска до Астрахани и от Ингерманландии до границ Китая³⁴. Лудольф определяет Russica как один из диалектов славянского происхождения, однако в последующей историографии за языковой практикой Московского царства этого периода закрепляется обозначение «русский язык»³⁵. При этом письменные языковые формы, существовавшие на территории Великого княжества Литовского и связанные с будущими беларуской и украинской языковыми традициями, в значительной части современной англоязычной литературы объединяются под общим обозначением Ruthenian³⁶. Таким образом, возникает определённая асимметрия классификации: Russica ретроспективно получает название отдельного национального языка — Russian, тогда как языковое пространство Великого княжества Литовского описывается посредством общей категории Ruthenian, внутри которой беларуские и украинские особенности далеко не всегда получают сопоставимое терминологическое разграничение. Речь не идёт о том, что современная лингвистика вообще не различает старобеларуские и староукраинские особенности: такое различение существует и само является предметом научной дискуссии. Проблема заключается именно в разной степени терминологической детализации: Russica превращается в термин Russian, тогда как языковые формы пространства ВКЛ сведены к единому Ruthenian.

Лудольф также упоминает Симеона Полоцкого — Simon Polotski. Говоря о его литературной деятельности, он пишет:

Fuit alias Monastici ordinis quidam Simon Polotski … Psalmos Davidis in rythmos Slavonicos redegit<…> (Был некогда некий Симон Полоцкий, принадлежавший к монашескому чину, который … переложил псалмы Давида рифмами славянскими<…>)

Формула in rythmos Slavonicos здесь принципиальна. Лудольф не называет язык этого произведения Russica, хотя речь идёт о сочинении московского периода Симеона. Он характеризует его именно как in rythmos Slavonicos (рифмы славянские).

Лудольф отмечает, что Симеон стремился сделать этот письменный язык более доступным и по возможности избегал наиболее трудных славянских слов, чтобы донести его перевод до более широкого круга читателей. Однако это сознательное упрощение не меняло языковой принадлежности текста: по наблюдению Лудольфа, всё при этом написано на славянском, который далек от разговорного языка.

Перед нами, таким образом, не просто различие «образованной» и «необразованной» речи, а функциональное разделение языковых кодов. Russica является языком повседневной коммуникации определённого политического пространства; Slavonica служит языком письма, богослужения и учёности. Отсюда и известная формула Лудольфа, обычно передаваемая как необходимость «говорить по-русски, а писать по-славянски». Лудольф связывает Russica dialectus с политическим пространством царского государства, в которое Полоцк не входил, а язык московских произведений самого Симеона характеризует как Slavonica.

Получается, что определение Симеона как «русского поэта» объединяет три различных утверждения: его деятельность при московском дворе, что является бесспорным историческим фактом; его место в последующей истории русской литературы; и, наконец, язык его произведений, который, исходя из приведённых выше свидетельств, вряд ли может быть назван «русским». Первые два утверждения исторически обоснованы; третье же, если под «русским» понимать Russica в значении, зафиксированном Лудольфом, источниками не подтверждается.

В 1721 году Пётр I принял титул императора, а государство стало именоваться Российской империей; в том же году Духовная коллегия, вскоре получившая название Святейшего Правительствующего Синода, заменила патриаршее управление и стала высшим органом церковной администрации, тем самым теснее встроив её в государственную систему³⁷. Однако территориальное включение большей части земель современной Беларуси в Российскую империю произошло значительно позднее — в результате разделов Речи Посполитой 1772, 1793 и 1795 годов.

Это хронологическое различие принципиально важно. Название империи, изменение московской титулатуры и включение западных земель в состав Российской империи — не один и тот же процесс. Между ними лежат разные политические эпохи и разные государственные структуры. К моменту разделов Речи Посполитой Полоцк, Витебск, Могилёв, Минск и другие земли уже столетиями развивались в рамках Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, со своими правовыми, конфессиональными и языковыми традициями.

Заключение#

Современные слова «Россия», «русский» и «русский язык» обладают настолько устойчивым значением для современного читателя, что при переносе их на средневековые и раннемодерные источники они способны незаметно изменить саму структуру исторического повествования. Так, в англоязычной историографической и переводческой традиции Rus’ может превращаться в Russia, ruskii — в современный «русский», а Ruthenian — в категорию, которая сама требует отдельного исторического объяснения.

Речь не идёт о том, чтобы исключить Московию или позднейшую Россию из наследия Rus’. Такая постановка вопроса лишь создала бы зеркальную версию той же самой проблемы — замену одной исключительной исторической генеалогии другой. Речь идёт о необходимости различать историческую связь и историческое тождество.

Таким образом, контроль над прошлым не обязательно предполагает прямую фальсификацию фактов. Гораздо менее заметным и потому особенно эффективным механизмом становится язык повествования: выбор названия, перевод исторического термина, замена одной категории другой. Иногда достаточно поставить знак равенства между двумя исторически связанными, но не тождественными понятиями — и сложная история постепенно превращается в линейную, кажущуюся самоочевидной.

Источники уничтожались, утрачивались и переосмысливались, однако сохранившиеся документы позволяют не только восстанавливать отдельные факты, но и видеть исторические категории до того, как позднейшая терминология изменила их значение и в некоторых случаях внесла в них политические и национальные интерпретации. Именно здесь возникает проблема перевода, а точнее, новой терминологии, с которой постоянно сталкивается современная славистика. Для максимально точного прочтения источника недостаточно ни буквальной кальки с латинского, ни механической замены исторического термина его современным эквивалентом. Необходимо учитывать контекст его употребления, политическую географию эпохи, исторические самоназвания, соотношение языков и диалектов, а также то значение, которое соответствующий термин имел для современников, а не то, которое он приобрёл позднее. Иными словами, прежде чем переводить прошлое на язык настоящего, необходимо понять, на каком языке прошлое говорило о самом себе.

Август 2026

Библиография#

Источники#

Оруэлл Дж. 1984 / пер. с англ. В. П. Голышева // Оруэлл Дж. «1984» и эссе разных лет. М.: Прогресс, 1989.

Регламент или Устав Духовной Коллегии. 25 января 1721 г. // Полное собрание законов Российской Империи с 1649 года. Собр. 1-е. Т. VI: 1720–1722. СПб.: Тип. II Отд-ния Собств. Е. И. В. канцелярии, 1830. № 3718. С. 314–346.

Руссов С. В. Волынские записки, сочиненные Степаном Руссовым в Житомире. СПб.: Императорская типография, 1809.

J. G. Sparwenfeld’s Diary of a Journey to Russia 1684–87 / ed. by U. Birgegård. Stockholm: Kungl. Vitterhets Historie och Antikvitets Akademien, 2002. (Slavica Suecana. Series A. Publications; 1).

Ludolf H. W. Grammatica Russica, quae continet non tantum praecipua fundamenta Russicae linguae, verum etiam manuductionem quandam ad Grammaticam Slavonicam. Oxonii: E Theatro Sheldoniano, 1696. [14], 97 p.

Orwell G. Nineteen Eighty-Four. Project Gutenberg of Australia, 2001. eBook No. 0100021.txt. URL: http://gutenberg.net.au/ebooks01/0100021.txt (дата обращения: ..2026).

Исследования#

Алексеев Л. В. Полоцкая земля: (Очерки истории Северной Белоруссии) в IX–XIII вв. М.: Наука, 1966.

Валиконите И. Литовские статуты // Большая российская энциклопедия. Т. 17. М.: Большая российская энциклопедия, 2010. С. 648–650.

Гісторыя Беларусі: у 2 ч. Ч. 1: Ад старажытных часоў — па люты 1917 г. / пад рэд. Я. К. Новіка, Г. С. Марцуля. 3-е выд., дапрац. і дап. Мінск: Вышэйшая школа, 2007.

Дзярнович О. И. «Русь» и «Литва» Великого княжества Литовского в XVI–XVII вв. как этноконфессиональные и социально-географические регионы // Древняя Русь после Древней Руси: дискурс восточнославянского (не)единства / отв. сост. А. В. Доронин. М.: РОССПЭН, 2017. С. 118–132.

Любавский М. К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания Первого Литовского Статута: исторические очерки. М.: Университетская типография, 1892.

Покровский М. Н. Общественные науки в СССР за 10 лет: доклад на конференции марксистско-ленинских учреждений 22 марта 1928 г. // Вестник Коммунистической академии. 1928. Кн. 26 (2). С. 3–30.

Пуцко В. Ілюмінацыя Тураўскага Евангелля // Беларускі гістарычны агляд. 1998. Т. 5, сш. 1 (8). С. 88–102.

Свістунова М. І., Ціванова Г. К. Гістарычная фанетыка беларускай мовы. Мінск: БДУ, 2016.

Трояновский К. В. Подготовка перевода на русский язык Статута Великого княжества Литовского и его издание в Петербурге в 1811 году // Вестник Пермского университета. История. 2023. № 2 (61). С. 14–25. DOI: 10.17072/2219-3111-2023-2-14-25.

Успенский Б. А. Краткий очерк истории русского литературного языка (XI–XIX вв.). М.: Гнозис, 1994.

Butterwick R. The Polish-Lithuanian Commonwealth, 1733–1795: Light and Flame. New Haven; London: Yale University Press, 2020.

Carr E. H. What Is History? / ed. by R. W. Davies. 2nd ed. London: Penguin Books, 1987.

Danylenko A. A Missing Chain? On the Sociolinguistics of the Grand Duchy of Lithuania // Acta Baltico-Slavica. 2017. Vol. 41. P. 31–57. DOI: 10.11649/abs.2017.002.

Davidson P. Simeon Polotskii and the Origins of the Russian Tradition of the Writer as Prophet // The Modern Language Review. 2017. Vol. 112. No. 4. P. 917–952. DOI: 10.5699/modelangrevi.112.4.0917.

Dixon S. The Russian Orthodox Church in Imperial Russia, 1721–1917 // The Cambridge History of Christianity. Vol. 5: Eastern Christianity / ed. by M. Angold. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 325–347. DOI: 10.1017/CHOL9780521811132.015.

Grodziski S. Powszechna historia państwa i prawa. Problemy i badacze // Czasopismo Prawno-Historyczne. 2000. Vol. 52. No. 1–2. P. 9–20. DOI: 10.14746/cph.2000.52.1-2.1.

Jackson T. N. Hólmgarðr (Novgorod) and Kænugarðr (Kiev) // Jackson T. N. Eastern Europe in Icelandic Sagas. Leeds: Arc Humanities Press, 2019. P. 71–84. DOI: 10.1017/9781641890274.009.

Kanecki O. The Third Statute of Lithuania in the Russian Empire until 1840 // Review of Institute of the Grand Duchy of Lithuania. 2021. Vol. 1. P. 45–54. DOI: 10.24426/rigdl.v1i0.215.

DOI: 10.55167/5bf397c8c88d